Отношения между Пакистаном и Афганистаном на протяжении десятилетий сохраняют двойственный характер: формальное стратегическое взаимодействие сочетается с устойчивым взаимным недоверием, приграничной конфронтацией и конкуренцией за влияние в трансграничном пространстве. Современный этап развития ситуации показывает, что конфликт между сторонами носит не ситуативный, а структурный характер, а его причины лежат значительно глубже текущих политических кризисов или деятельности отдельных вооружённых групп. Ключевая особенность пакистано-афганских отношений заключается в том, что обе стороны рассматривают друг друга одновременно как необходимого партнёра и как источник угроз национальной безопасности. Для Пакистана Афганистан традиционно воспринимается через призму стратегической уязвимости западного направления, внутренней этнополитической стабильности и регионального соперничества с Индией. Для Афганистана Пакистан остаётся государством, стремящимся ограничить афганский суверенитет посредством политического, военного и идеологического влияния. Основой долговременного конфликта остаётся несовпадение фундаментальных представлений о безопасности и государственности. Пакистанская стратегия исторически строилась на стремлении обеспечить контролируемое и лояльное политическое пространство в Афганистане, исключающее возможность формирования в Кабуле правительства, ориентированного на тесное сотрудничество с Индией или поддерживающего пуштунский национализм. Именно этим объясняется многолетняя ставка пакистанского военно-разведывательного аппарата на использование афганских вооружённых и религиозно-политических групп в качестве инструмента регионального влияния. В то же время для значительной части афганских политических элит и общества Пакистан воспринимается как главный внешний фактор дестабилизации, способствующий сохранению вооружённых сетей, трансграничного экстремизма и хронической нестабильности внутри страны. В результате между сторонами сформировалась устойчивая модель ограниченного сотрудничества при отсутствии стратегического доверия. Одним из центральных источников напряжённости остаётся приграничный фактор. Линия Дюранда продолжает играть роль не только спорной границы, но и символа нерешённого вопроса трансграничной пуштунской идентичности. Для Исламабада проблема контроля приграничных территорий напрямую связана с рисками сепаратизма и внутренней дестабилизации. Для Кабула - с вопросом исторической и политической легитимности границы. В современных условиях данный фактор усиливается слабой управляемостью приграничных районов, активностью вооружённых групп и высокой степенью автономности племенных структур. Дополнительным источником конфликта является различие в подходах сторон к использованию радикальных вооружённых движений. На протяжении длительного периода Пакистан рассматривал часть афганских исламистских структур как инструмент обеспечения собственных интересов в Афганистане. Однако постепенная фрагментация радикальной среды привела к утрате полного контроля над этими группами. В результате многие структуры, первоначально рассматривавшиеся как внешнеполитический актив, трансформировались в самостоятельный фактор угрозы для самого Пакистана. Особое значение в настоящее время приобретает деятельность движения Техрик-и-Талибан Пакистан (TTП), которое после прихода «Талибана» к власти в Кабуле существенно расширило возможности для базирования, логистики и координации действий на афганской территории. По оценкам Мониторинговой группы СБ ООН, в настоящее время на территории Афганистана находятся около 6 тыс. боевиков TTП, сосредоточенных преимущественно в приграничных с Пакистаном восточных провинциях страны. Исламабад всё более открыто обвиняет афганские власти в неспособности либо нежелании ограничивать деятельность TTP. Афганская сторона, в свою очередь, отвергает обвинения и обвиняет Пакистан в попытках давления и вмешательства во внутренние дела страны. На фоне последнего обострения приграничного конфликта в октябре 2025 года столкновения привели к гибели десятков военнослужащих с обеих сторон (по разным оценкам более 60человек в каждой из стран), а также к многочисленным ранениям, тогда как среди гражданского населения Афганистана, по данным ООН, было зафиксировано не менее 37 погибших и свыше 400 раненых, что придало противостоянию дополнительную остроту и вывело его на уровень наиболее масштабной эскалации последних лет. Возвращение Талибана к власти в Афганистане в 2021 году первоначально воспринималось Пакистаном как стратегическое достижение, способное обеспечить формирование дружественного режима и снизить уровень угроз на западной границе. Однако последующее развитие ситуации показало ограниченность подобных ожиданий. Несмотря на исторические связи между пакистанскими структурами безопасности и афганскими талибами, новое руководство Афганистана демонстрирует значительно более высокий уровеньсамостоятельности, чем предполагалось в Исламабаде. Более того, идеологическая и этническая близость между афганскими талибами и TTП объективно ограничивает готовность Кабула к жёстким действиям против пакистанских антиправительственных группировок. В результате Пакистан оказался в ситуации, при которой приход к власти союзной силы не привёл к укреплению безопасности, а, напротив, способствовал расширению трансграничных угроз. Дополнительным фактором напряжённости стали усилившиеся пограничные столкновения, строительство Пакистаном инженерных заграждений вдоль линии Дюранда, массовые депортации афганских беженцев и рост антипакистанских настроений внутри Афганистана. Данные процессы формируют долгосрочную негативную динамику, осложняющую возможности для политического урегулирования. Существенное влияние на развитие конфликта продолжают оказывать внешние игроки. Для Индии Афганистан остаётся важным направлением стратегического сдерживания Пакистана и расширения политического присутствия в регионе. Исламабад традиционно рассматривает любое усиление индийского влияния в Кабуле как прямую угрозу собственной безопасности. Именно фактор индийско-пакистанского соперничества во многом объясняет стремление Пакистана сохранять максимальное влияние на внутриполитические процессы в Афганистане. Дополнительное обострение пакистано-афганских отношений вызвал официальный визит главы МИД талибского правительства Амир Хан Муттаки в Нью-Дели 9 октября 2025 года, где он провёл переговоры с индийским руководством по вопросам политического взаимодействия, торговли и гуманитарного сотрудничества. В Исламабаде активизация контактов между Кабулом и Дели была воспринята как тревожный сигнал и очередное свидетельство усиления индийского влияния в Афганистане, что усилило и без того существующие противоречия между Пакистаном и де-факто властями в Кабуле. Китай заинтересован прежде всего в предотвращении распространения нестабильности на региональные транспортно-логистические проекты, включая КПЭК, и в минимизации угроз для Синьцзян-Уйгурского автономного района. В этой связи Пекин поддерживает рабочие контакты как с Пакистан, так и с Афганистан, одновременно избегая прямого вовлечения в конфликт. При этом Китай активно развивает взаимодействие с государствами Центральной Азии, рассматривая регион как ключевое звено инициативы «Один пояс - один путь» и важный элемент обеспечения безопасности западных рубежей КНР. Иран рассматривает ситуацию через призму безопасности шиитских общин, миграционных рисков и борьбы за влияние в западных районах Афганистана. При этом Тегеран сохраняет прагматичный подход к взаимодействию с талибами, несмотря на сохраняющиеся противоречия. Одновременно Иран стремится укреплять транспортно-экономические связи со странами Центральной Азии, используя афганское направление как часть более широкой региональной стратегии, включая развитие транзитных маршрутов к государствам региона. Особое значение в региональной политике приобретает Узбекистан, который после прихода талибов к власти занял одну из наиболее активных и прагматичных позиций среди стран Центральной Азии. Ташкент последовательно выступает за поддержание диалога с Кабулом, развитие транспортной взаимосвязанности и вовлечение Афганистан в региональные экономические проекты. Для Узбекистана стабильность в Афганистане напрямую связана с вопросами безопасности южных границ, перспективами реализации железнодорожного коридора Термез - Мазари-Шариф – Кабул - Харлачи и расширением торгово-экономического сотрудничества между Центральной и Южной Азией. На этом фоне ухудшение отношений между Кабулом и Исламабадом, сопровождающееся периодическим закрытием ключевых пограничных переходов Торкхам и Чаман, негативно отражается не только на двусторонней афгано-пакистанской торговле, но и на экономических интересах государств Центральной Азии. Перебои в транзите товаров, многомиллионные потери участников внешней торговли, рост логистических издержек и снижение предсказуемости транспортных маршрутов подрывают планы стран региона по расширению доступа к пакистанским портам и рынкам Южной Азии. В этих условиях Узбекистан стремится сохранять сбалансированные отношения как с Кабулом, так и с Исламабадом, избегая втягивания в их противоречия и одновременно выступая за стабилизацию региональных транспортных коммуникаций. Для США после вывода войск приоритетом остаётся недопущение превращения Афганистана в глобальный центр транснационального терроризма. Вместе с тем снижение американского присутствия объективно сократило возможности внешнего балансирования между Кабулом и Исламабадом. В новых условиях государства Центральной Азии, прежде всего Узбекистан, всё чаще выступают самостоятельными региональными посредниками и площадками для дипломатического взаимодействия по афганской проблематике. Текущая динамика свидетельствует о том, что даже при сохранении формальных каналов взаимодействия стороны в ближайшей перспективе вряд ли смогут перейти к устойчивому стратегическому партнёрству. Более вероятным сценарием остаётся сохранение модели ограниченного взаимодействия на фоне периодических кризисов, трансграничных инцидентов и взаимного давления. Главное противоречие сложившейся ситуации заключается в том, что Пакистан, стремясь укрепить собственную безопасность посредством формирования дружественного политического режима в Афганистане, в результате столкнулся с усилением именно тех трансграничных угроз, которые изначально пытался минимизировать. Это свидетельствует об ограниченной эффективности стратегии опоры на управляемое влияние в условиях высокой фрагментации афганского политического пространства и сохраняющейся активности вооружённых группировок. В итоге региональная динамика всё в большей степени определяется не контролируемым воздействием отдельных внешних игроков, а совокупностью взаимосвязанных конфликтов, выходящих за рамки двусторонней логики «Кабул - Исламабад». * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В статье Мухаммада Худжаназарова, студента бакалавриата УМЭД и стажера ИПМИ, а также Джулии Дэвис, леткора УМЭД и приглашенного научного сотрудника ИПМИ, рассматривается, как послевоенный либеральный международный порядок, построенный вокруг МВФ, Всемирного банка, ВТО и постепенно либерализующейся мировой торговли, оказался под давлением после глобального финансового кризиса 2008 года. Авторы утверждают, что замедление глобализации, усиление геополитического соперничества, ослабление многосторонних институтов и растущее недовольство среди стран с развивающейся экономикой создали условия для того, чтобы региональные альянсы стали играть более значимую роль в управлении. Опираясь на примеры АСЕАН/РСЭП, БРИКС+ и Шанхайской организации сотрудничества, в статье показано, что эти региональные объединения уже не являются лишь вспомогательными платформами в рамках глобального порядка. Напротив, они разрабатывают независимые торговые правила, финансовые механизмы, практики обеспечения безопасности и нормативные рамки, которые все в большей степени бросают вызов многостороннему сотрудничеству, доминируемому Западом. АСЕАН/РСЭП анализируются через призму управления торговлей, БРИКС+ — через призму финансовой контргегемонии и дедолларизации, а ШОС — через призму сотрудничества в сфере безопасности, основанного на суверенитете и невмешательстве. Основной аргумент заключается в том, что мир движется к более фрагментированной и многополярной системе управления, в которой глобальные институты и региональные организации сосуществуют, конкурируют и пересекаются. Авторы приходят к выводу, что региональные альянсы вряд ли полностью заменят устоявшиеся международные организации, но они уже меняют правила, нормы и баланс сил в международных отношениях. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Разработанные в Испании сельскохозяйственные модели – в частности, интенсивные тепличные системы Альмерии и регенеративное восстановление ландшафта на плато Альтиплано – представляют собой полезный опыт для стран, сталкивающихся с серьезными экологическими, экономическими и институциональными проблемами, как в Узбекистане. Узбекистан, характеризующийся засушливым климатом и зависимостью от сельского хозяйства, может значительно выиграть от этих проверенных методик. Испания добилась больших успехов в преобразовании среды с «высоким водным дефицитом» в «огород Европы», продемонстрировав технические инновации в сочетании с рациональным управлением водными ресурсами, что привело к огромной экономической отдаче даже в условиях ограниченных ресурсов. Более того, предлагаемый двухэтапный подход испанской модели, включающий интенсивное производство для доминирования на мировом рынке и регенеративные методы для борьбы с деградацией почвы и заброшенностью сельских районов, является очень хорошим примером, который можно было бы внедрить в Узбекистане. Успешная общая сельскохозяйственная политика (CAP) Испании способствует внедрению точного орошения, интегрированной защиты растений, тепличного садоводства и высоких стандартов качества. Для повышения производительности испанские фермы используют электронный мониторинг и капельное орошение. В Альмерии насчитывается 33500 гaтеплиц, используемых для экспорта, и страна является мировым пионером в области биологической защиты растений.  Текущая рамочная программа Общей сельскохозяйственной политики (2023–2027 гг.) сосредоточена на охране окружающей среды и повышении эффективности использования водных ресурсов. Ирригация и управление водными ресурсами. В Испании 71% стоимости сельскохозяйственной продукции приходится на орошаемые земли, которые составляют 3,7 млн гектаров, или около 22% всех сельскохозяйственных земель. В период с 2022 по 2027 год правительство потратит рекордные 2,5 млрд евро на улучшение 750 тыс. гектаров. Это включает в себя установку автоматизированных расходомеров, замену открытых каналов напорными трубами и поощрение интеллектуальных технологий орошения, таких как датчики влажности почвы и автоматизированное планирование. Испанские фермы, использующие капельное/микроорошение, являются одними из самых продуктивных и потребляют меньше всего воды. Стратегический план Общей сельскохозяйственной политики Испании (CAP) поощряет конкуренцию в широком диапазоне климатических условий. Многопрограммный подход, включающий национальные фонды восстановления и фонды развития сельских районов ЕС, направлен на цифровизацию ирригационных сетей и снижение энергопотребления. Испанские фермы, использующие орошение, являются одними из самых продуктивных и потребляют меньше всего воды. Узбекистану следует последовать «инклюзивному» подходу Испании, который включает использование цифровых инструментов, вовлечение людей и сообществ, а также крупные государственные инвестиции. Узбекистан может повысить результативность реформ и модернизации сельского хозяйства, если будет сочетать цифровые технологии, участие местных сообществ и значительные государственные инвестиции, опираясь на успешный опыт Испании. Агропереработка и цепочки создания стоимости. Агропродовольственный сектор Испании большой и комплексный. Он состоит из 30 тыс. предприятий с общим оборотом в 168 млрд. евро, обеспечивающих около 23,8% обрабатывающей промышленности. К их числу относятся маслозаводы (1,39 тыс. предприятий, производящих около 1,4 млн. тонн оливкового масла в год), винодельни и ликёро-водочные заводы, консервные заводы для переработки фруктов и овощей, производители томатной пасты и соков. Многие испанские экспортёры свежей продукции имеют холодильные склады и упаковочные цеха рядом со своими фермами, как того требуют правила ЕС. Переработанные продукты из оливок и томатов, консервированная рыба и соки являются важными экспортными товарами отрасли. Узбекистану следует расширять строительство современных холодильных цепей, заводов по производству соков и консервных заводов. Для поощрения переработки сельскохозяйственной продукции фермерам Испании были предоставлены гранты в рамках Единой сельскохозяйственной политики (инвестиционная помощь сельскому бизнесу). В Узбекистане возможно внедрение подобной программы (программы Всемирного банка по поддержке сельского хозяйства и ирригации, программа ЕБРД «Агропродовольственная взаимосвязь») с использованием средств правительства или доноров. Например, в Испании, соковая промышленность перерабатывает излишки фруктов и овощей в пиковые периоды сбора урожая, чтобы поддерживать стабильные цены. Переработанная сельскохозяйственная продукция Испании часто ориентирована на рынки ЕС, что означает необходимость очень строгого контроля качества (HACCP, стандарты ISO) и соответствия стандартам безопасности пищевой продукции. Для подготовки местных агрономов, реализации пилотных проектов по сертификации, а также развития лабораторий и цифровых систем отслеживания продукции Узбекистану следует установить официальное партнёрство с испанскими органами по сертификации и экспертами. В Испании кооперативы часто управляют предприятиями, перерабатывающими продукцию сельского хозяйства. В Узбекистане можно было бы создать подобные кооперативы. Такая вертикальная координация повышает создание добавленной стоимости в стране. Цифровое сельское хозяйство и инновации. Испания ускоренно переводит свой сельскохозяйственный сектор на цифровые технологии, чтобы уменьшить последствия изменения климата. Министерство сельского хозяйства, рыболовства и продовольствия поддерживает Обсерваторию, которая следит за тем, как реализуется Стратегия цифровизации агропродовольственного сектора. Данная стратегия направлена на решение проблем цифрового неравенства, низкого уровня внедрения технологий, повышения производительности труда, экологической устойчивости и развития сельских районов, используя цифровую трансформацию в качестве инструмента модернизации всей агропродовольственной системы. Правительство поддерживает точное земледелие, предоставляя фермерам средства на приобретение датчиков и программного обеспечения. В стране действует более двадцати технологических центров, работающих в области агротехнологий и биотехнологий, улучшающих питательные свойства и обеспечивающие точное земледелие. Испанские предприниматели и агротехнологические компании производят полевые датчики IoT(Internet of Things), используют спутниковые сервисы для измерения влажности и проводят консультации по управлению урожаем на основе искусственного интеллекта (ИИ). Финансирование сельского хозяйства также автоматизировано. Например, фермеры могут получить кредиты на выращивание урожая через мобильные приложения банков. В Узбекистане также внедряется цифровое садоводство. В настоящее время ИИ тестируется в пилотных проектах по управлению водными ресурсами, мониторингу скота и управлению теплицами. Узбекистан создает «зоны сельскохозяйственных услуг» в каждом регионе. Эти зоны будут предлагать широкий спектр ИТ-услуг, включая анализ почвы, метеорологические данные и обучение. Для Узбекистана полезным является опыт Испании в области внедрения новых сельскохозяйственных технологий (системы точного орошения, интеллектуальное сельское хозяйство и цифровой мониторинг, интегрированная защита растений, технологии рециркуляции и опреснения воды, технологии послеуборочной обработки и контроля качества) среди фермеров. Испанские исследования показывают, что важное значение имеют обучение фермеров и демонстрация применения новых технологий. Узбекистану также следует инвестировать в обучение фермеров использованию современных цифровых инструментов для принятия решений о распределении ресурсов. Кроме того, важно наладить сотрудничество испанских технологических компаний и университетов с узбекскими технологическими компаниями для внедрения проверенных решений в сфере сельского хозяйства, таких как региональные метеостанции и мобильные приложения. Следуя примеру испанской группы «Обсерватория», данные с узбекских ферм могли бы использоваться в национальной аналитической системе для принятия решений в области сельскохозяйственной политики. На основе опыта Испании были определены следующие практики, которые Узбекистан может перенять: Внедрить повсеместно капельное/микроорошение и дистанционный мониторинг воды. Модернизация, проведенная в Испании (например, напорные сети, расходомеры), позволила достичь эффективности распределения воды примерно на 95% и сократить ее потребление на уровне фермерских хозяйств примерно на 20% . Рекомендуется стимулировать переход на капельное орошение (как в планах Испании), внедрить учет потребления воды на фермах и инвестировать в автоматизацию каналов и насосы. В сочетании с датчиками на фермах (влажность почвы, погода) это может повысить водопродуктивность Узбекистана. Внедрить системy интегрированной защиты растений (ИЗР) с использованием естественных хищников и целенаправленного контроля, как это делают испанские фермеры. В Альмерии интенсивное использование пестицидов (например, белокрылки, Tuta absoluta) уступило место биологическим средствам контроля (паразитические осы Encarsia formosa, хищные клопы Nesidiocoris), а также клейким ловушкам и гигиене посевов. Это позволит сократить расходы на химикаты, предотвратить развитие резистентности и обеспечить экспорт продукции без остаточных веществ. Узбекистан может опробовать системы ИЗР на ключевых культурах (например, хлопок, томаты) и обучить фермеров методам мониторинга и биологического контроля. Развитие тепличного овощеводства в жарких/засоленных районах (например, Хорезм, Сурхандарья). Испанское «море пластика» в Альмерии (33500 га) дает 3 млн тонн в год помидоров, перца и других овощей, 80% из которых идет на экспорт. Модель сочетает гидропонику, затеняющие сетки и климат-контроль. Узбекский кластер теплиц (с солнечным орошением) мог бы продлить вегетационный период и поставлять качественную продукцию на новые рынки. Необходимо развивать регионально специализированные кластеры. Например, Ферганская долина в Узбекистане могла бы сосредоточиться на выращивании высококачественных фруктов (абрикосов, яблок) и овощей, а Бухара/Сурхандарья — на тропических дынях и фисташках (в условиях субтропического климата). Развитие кластеров предполагает совместное использование перерабатывающих мощностей, совместный маркетинг и НИОКР (как в испанских кооперативах и торговых палатах), что позволит укрепить цепочки создания стоимости. Необходимо поощрять кооперативные модели, направленные на объединение ресурсов и обеспечение доступа к рынкам. Испанские кооперативы (например, банк «Кахамар», кооперативы по производству вина/оливкового масла) повышают доходы своих членов. Новый закон о кооперативах Узбекистана предоставляет для этого соответствующие рамки. Правительство и доноры могут помочь в создании кооперативов в пилотных регионах, обучая фермеров основам управления и налаживая связи кооперативов с экспортными компаниями. Внедрить цифровые платформы для распространения знаний и управления фермерскими хозяйствами. В Испании уже существуют пилотные приложения для планирования орошения, прогнозирования урожайности и отслеживания цепочки поставок. Новые центры сельскохозяйственных знаний и инноваций Узбекистана могут интегрировать эти инструменты. Необходимо разработать стандарты качества (например, географические указания) для доступа к рынкам премиум-класса. Испанские продукты с защищенным наименованием происхождения (вино, оливковое масло, хамон, фрукты) имеют высокую добавленную стоимость. В Узбекистане таких продуктов нет, но страна могла бы внедрить органические или иные маркировки происхождения (например, «абрикосы из Коканда») и соответствовать мировым фитосанитарным нормам. Несмотря на то, что Узбекистан уже провел множество прогрессивных реформ, направленных на повышение конкурентоспособности своего сельскохозяйственного сектора за счет изучения передовых зарубежных сельскохозяйственных практик, испанская сельскохозяйственная практика может стать комплексной методологией для раскрытия полного потенциала сельскохозяйственного сектора Узбекистана. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

3 июня 2026 г. Генеральная Ассамблея ООН избрала Кыргызстан непостоянным членом Совета Безопасности на период 2027–2028 гг. В голосовании за место от Азиатско-Тихоокеанской группы Бишкек победил Манилу по итогам четвёртого раунда тайного голосования со счётом 142 против 49 голосов. Для Кыргызстана это первое членство в Совете Безопасности с момента вступления страны в ООН в 1992 г., а для Центральной Азии  возвращение представительства на высшую площадку глобальной безопасности впервые после казахстанского срока 2017-2018 гг. Непостоянные члены Совета Безопасности избираются двумя третями голосов Генеральной Ассамблеи (127 из 193). Если в первом раунде ни один кандидат не набирает необходимого большинства, проводятся дополнительные туры между двумя лидерами. В случае Кыргызстана и Филиппин потребовалось четыре тура: в первом раунде Бишкек набрал 105 голосов против 85 у Манилы, что недостаточно для победы, однако это обеспечило ему преимущество в последующих раундах. Итоговый счёт 142:49 отразил консолидацию в пользу принципа ротации и исторической справедливости. Вместе с Кыргызстаном были избраны также Австрия и Португалия (от группы западноевропейских государств), Тринидад и Тобаго (Латинская Америка и Карибский бассейн)и Зимбабве (Африка). Примечательно, что Германия впервые не получила места в Совете Безопасности, уступив оба западноевропейских кресла Австрии и Португалии. Кампания Бишкека строилась на нескольких взаимоусиливающих аргументах, отличавших её от стандартной дипломатической агитации. Центральным был аргумент исторической справедливости: Кыргызстан никогда не входил в состав Совета Безопасности, тогда как Филиппины уже четырежды занимали это место, а к 2027 г. ещё 59 государств, членов ООН ни разу не получат его. Президент Садыр Жапаров прямо апеллировал к этому неравенству, квалифицируя избрание Кыргызстана как восстановление инклюзивности ключевого органа ООН. Следующим аргументом выступал экспортируемый опыт превентивной дипломатии. Завершение многолетних пограничных переговоров с Таджикистаном и Узбекистаном — процессов, которые прежде неоднократно приводили к вооружённым столкновениям, позиционировалось как доказательство способности страны содействовать мирному урегулированию. Кыргызстан также подчёркивал своё участие в создании Центральноазиатской зоны, свободной от ядерного оружия, и подписание Договора о запрещении ядерного оружия в 2025 г. Коалиционная основа победы была заложена институционально ещё в ноябре 2025 г., когда все главы государств Центральной Азии официально обратились к членам ООН с призывом поддержать кыргызскую кандидатуру. Решающую роль в финальном голосовании сыграли поддержка Турции и консолидированный блок мусульманских государств. 31 мая 2026 г. МИД Кыргызстана провёл в Нью-Йорке государственный приём для финального продвижения кандидатуры за трое суток до голосования. Возможности статуса и приоритетная повестка. В статусе непостоянного члена Кыргызстан с января 2027 г. получит право голоса по всем вопросам Совета Безопасности, участие в закрытых консультациях, членство во всех санкционных комитетах и рабочих группах Совета, ежемесячное председательство по алфавитной ротации и, главное, участие в переговорах по формулировкам резолюций. Именно на уровне формулировок, то есть на этапе согласования черновиков, непостоянные члены фактически влияют на правовой язык, который впоследствии цитируется как прецедент. Практический вес непостоянного члена определяется не столько его голосом, сколько способностью работать в коалициях. Малые и средние государства систематически обеспечивают себе влияние именно через формирование устойчивых блоков по конкретным темам — например, по климатической безопасности или афганской проблематике. Министр иностранных дел Жээнбек Кулубаев сформулировал это прямо: «Ни одно государство не может в одиночку справляться с современными угрозами, и именно поэтому многосторонняя дипломатия критически важна». Официальная программа Кыргызстана на период членства структурируется вокруг четырёх содержательных блоков. Первый блок – Афганистан и превентивная дипломатия. Садыр Жапаров прямо заявил, что безопасность Афганистана неотделима от безопасности Центральной Азии: транзит нестабильности через афганскую границу создаёт для стран региона риски по спектру от трансграничного терроризма до миграционного давления. Возвращение центральноазиатского голоса в Совет усиливает институциональную связку с Региональным центром ООН по превентивной дипломатии для Центральной Азии в Ашхабаде, созданным по инициативе всех пяти государств региона центром ООН по превентивной дипломатии. Второй блок – водная, климатическая и ледниковая повестка. Таяние ледников Тянь-Шаня и Памира непосредственно угрожает водообеспечению всего региона. Кыргызстан намерен добиваться признания взаимосвязи климатических рисков и вопросов безопасности на площадке Совета: это направление, в котором малые горные государства обладают моральной и фактической правотой, труднооспоримой даже в условиях блокады со стороны постоянных членов. Третий блок – нарастающий фокус на транспортной связанности. Железная дорога «Китай-Кыргызстан-Узбекистан», коридоры ЦАРЭС и Камбаратинская ГЭС-1 как совместный проект Кыргызстана, Казахстана и Узбекистана — все эти инициативы нуждаются в политическом сопровождении на международном уровне. Совет Безопасности не является банком развития, однако его площадка может использоваться для легитимации региональных проектов в глазах международных доноров и партнёров. Четвёртый блок – реформа многостороннего сотрудничества. Жээнбек Кулубаев в ходе открытых дебатов Совета Безопасности накануне голосования поставил принципиальный вопрос о том, что Совет не должен восприниматься как «закрытый клуб», его решения обязаны учитывать интересы большинства государств-членов ООН. Подобный аргумент отражает более широкую коалицию государств, никогда не заседавших в Совете и обеспокоенных структурным неравенством международных институтов. Наиболее системное ограничение представляет собой структурный паралич самого Совета Безопасности. Глубокие разногласия постоянных членов по Украине, Газе и тайваньскому вопросу уже неоднократно приводили к блокаде содержательных решений. В такой среде непостоянный член не может гарантировать принятия нужных резолюций, но может влиять на коалиции, текстуальные формулировки и постановку вопросов в закрытых консультациях. Это реальное, но принципиально ограниченное влияние, которое необходимо корректно транслировать внутри страны и в регионе во избежание завышенных ожиданий. Наряду с этим международное внимание к Кыргызстану неизбежно распространится с его внешнеполитических позиций на внутриполитические практики. НКО, западные правительства и международные медиа усилят мониторинг ситуации с верховенством права, независимостью судебной системы и свободой СМИ. Это создаёт двойственную динамику: внешнее давление на внутриполитические реформы может усилиться именно тогда, когда Бишкеку необходима консолидация дипломатического капитала. Не исключается также и риск разрыва между коллективными ожиданиями соседей и юридической реальностью: членом Совета является Кыргызстан как суверенное государство, а не «представитель Центральной Азии». Кыргызстан голосует самостоятельно, в том числе тогда, когда позиции государств региона расходятся, например, по афганской повестке или по отношению к инициативам постоянных членов. Риск межгосударственных трений возникает именно в случаях, когда ожидания координации не совпадают с фактически занятой позицией. Проекции на страны Центральной Азии. Для Казахстана эффект наиболее выражен в измерении «безопасность+развитие», так как Астана последовательно поддерживала кандидатуру Кыргызстана, располагает собственным опытом работы в Совете (2017–2018 гг.) и продвигает в Алматы Центр ООН по Целям устойчивого развития для Центральной Азии и Афганистана. Синхронизация кыргызской повестки в Совете с казахстанскими инициативами в сфере ЦУР создаёт потенциал для взаимного усиления. Для Узбекистана наибольший интерес представляют два пересечения приоритетов, в числе которых афганская тема (Ташкент является ключевым партнёром по стабилизации Афганистана) и транспортный блок, железная дорога «Китай-Кыргызстан-Узбекистан» получает дополнительное политическое сопровождение. Для Таджикистана и Туркменистана эффект преимущественно институциональный. Для Таджикистана усиление внимания к афганскому пограничному вектору и водно-энергетической кооперации. Для Туркменистана дополнительное укрепление мандата Регионального центра ООН по превентивной дипломатии для Центральной Азии в Ашхабаде: нейтральный статус республики и её сотрудничество с ООН органично сочетаются с кыргызским акцентом на превентивный диалог и инклюзивность, не требуя от Ашхабада отступления от нейтралитета. В целом избрание Кыргызстана в Совет Безопасности является функциональным инструментом, эффективность которого будет определяться тремя факторами. Первый – институциональная готовность или способность кыргызской дипломатии оперативно вырабатывать позиции по широкому спектру вопросов, включая темы, далёкие от непосредственного регионального опыта. Именно здесь поддержка международных партнёров в подготовке делегации окажется наиболее практически ценной. Второй – качество координации C5, которая кажется что лёгкая, но регулярная модель согласования позиций по ограниченному числу пакетных тем по типу Афганистан, вода и климат, транспорт даст значительно больше, чем попытка выстроить громоздкий региональный механизм. Третий – управление ожиданиями, так как публичная коммуникация должна последовательно разграничивать то, что непостоянный член реально делает (формулировки, коалиции, постановка вопросов), и то, чего он не может сделать в условиях блокирующего права вето. Для региона окно возможностей совпало с фазой институционального укрепления Центральной Азии. Концепция «Центральная Азия-2040», Дорожная карта 2025-2027 гг. и прецедент кыргызско-таджикского пограничного урегулирования формируют реальную основу для содержательной, а не декларативной координации. Если Бишкек сумеет ограничиться четырьмя обозначенными пакетами тем и не пытаться «регионализировать» весь массив вопросов Совета, членство станет долгосрочным вкладом в субъектность Центральной Азии на глобальных площадках. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В данном аналитическом обзоре рассматривается современная динамика ирано-афганских отношений в контексте меняющейся ситуации в сфере региональной безопасности, экономической взаимозависимости и перераспределения геополитических сил после возвращения «Талибана» к власти в августе 2021 года. В нем утверждается, что отношения между Тегераном и Кабулом не являются ни чисто враждебными, ни подлинно стратегическими, а скорее определяются сложной смесью прагматического сотрудничества, взаимной подозрительности и конкурирующих императивов безопасности. Хотя Иран рассматривает Афганистан как важнейший буфер на своей восточной границе, он также воспринимает эту страну как потенциальный источник нестабильности, терроризма, межконфессиональной напряженности, миграционного давления и проникновения иностранных вооруженных сил. В обзоре прослеживаются исторические основы политики Ирана в отношении Афганистана, начиная с взаимодействия Тегерана с афганскими политическими и вооруженными группировками после Исламской революции 1979 года и заканчивая его более поздними тактическими контактами с отдельными представителями Талибана. В нем подчеркивается тот факт, что отношения Ирана с «Талибаном» оставались в основном прагматическими, а не идеологическими, и определялись прежде всего стремлением Тегерана ограничить американское влияние, не допустить превращения Афганистана в плацдарм для операций против Ирана и сохранить влияние среди афганских шиитских общин, в частности хазарейцев. В то же время настойчивое стремление «Талибана» к стратегической автономии неоднократно ограничивало способность Ирана превратить тактическое сотрудничество в устойчивый политический контроль. Особое внимание уделяется аспектам двусторонних отношений, связанным с безопасностью, миграцией и гуманитарной помощью. Иран по-прежнему глубоко обеспокоен деятельностью ИГКП, антишиитских военизированных сетей, трансграничных преступных группировок, наркотрафиком и возможным возвращением американской военной инфраструктуры в Афганистан. Эти опасения усугубляются потоками беженцев и усиливающейся кампанией Ирана по депортации нелегальных афганцев, что оказывает дополнительное давление на и без того хрупкую экономику и социальную инфраструктуру Афганистана. В обзоре показано, что миграция стала не только гуманитарной проблемой, но и важным фактором безопасности и политики, определяющим подход Тегерана к Кабулу. Несмотря на эти напряженности, экономическая взаимозависимость продолжает выступать важным стабилизирующим элементом в ирано-афганских отношениях. Афганистан по-прежнему в значительной степени зависит от иранского топлива, продовольственных товаров, строительных материалов и транзитной инфраструктуры, в то время как Иран рассматривает Афганистан как ценный экспортный рынок в условиях продолжающихся западных санкций. Поэтому в аналитической записке делается вывод, что будущее ирано-афганских отношений будет определяться балансом между недоверием в сфере безопасности и практическим сотрудничеством. По мере того как региональные игроки, такие как Китай, Россия, Пакистан и государства Центральной Азии, расширяют свое взаимодействие с Афганистаном, Тегеран и Кабул, вероятно, останутся связанными необходимостью, даже несмотря на то, что недоверие, небезопасность на границе, миграционное давление и более широкая нестабильность на Ближнем Востоке продолжают сдерживать более глубокое сближение. Читайте на сайте Topchubashov Center * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Автор: Фатима Далиева – самостоятельный соискатель Университета мировой экономики и дипломатии по специальности «Политические проблемы международных отношений, мирового и регионального развития», главный специалист Офиса послевузовского образования.   В современной международной системе интересы США, России и Китая всё более остро сталкиваются вокруг контроля над логистическими коридорами, энергетическими маршрутами и торговыми путями. В этом контексте Евразия становится не просто географическим пространством, а стратегической площадкой формирования новой архитектуры мировой экономики. В последние годы российско-китайское экономическое сотрудничество значительно усилилось. Особенно после российско-украинской войны западные санкции ещё сильнее подтолкнули Россию к экономическому сближению с Китаем. Объём двусторонней торговли достиг рекордного уровня и превысил 244 миллиарда долларов в 2024 году. Несмотря на некоторое снижение в 2025 году, уже с начала 2026 года товарооборот вновь начал расти. Рост китайского экспорта в Россию более чем на 23 процента и увеличение российского экспорта в Китай на 17 процентов свидетельствуют о возрастающей взаимозависимости двух экономик. Однако данное сближение не является равноправным партнёрством, а формирует асимметричную модель экономической зависимости. Россия преимущественно экспортирует нефть, газ, уголь и сырьевые ресурсы, тогда как Китай поставляет автомобили, электронику, промышленное оборудование и высокотехнологичную продукцию. Это постепенно усиливает зависимость российской экономики от сырьевого экспорта и одновременно укрепляет технологическое и промышленное превосходство Пекина. Транспортно-логистические системы становятся центральным элементом данной экономической модели. Российский Дальний Восток превращается в важнейший транзитный центр торговли с Китаем, резко увеличиваются объёмы грузоперевозок через пограничные порты, расширяются транспортные потоки через новые мосты. Таким образом, транспортно-логистическое сотрудничество между Москвой и Пекином уже перестаёт быть исключительно технической сферой и превращается в механизм стратегической интеграции. Одновременно именно в логистической сфере формируется наиболее жёсткое противостояние между интересами США и Китая. Сердцем современной мировой экономики является китайское производство и логистическая система, обеспечивающая доставку китайских товаров по всему миру. Более 80 процентов китайского экспорта перевозится морским путём, при этом значительная часть этой системы контролируется западными компаниями. Крупнейшие корпорации, такие как Mediterranean Shipping Company, A.P. Moller - Maersk, Hapag-Lloyd, Ocean Network Express и Evergreen Marine, играют ключевую роль в глобальной логистике китайского экспорта. Это создаёт важнейший геополитический парадокс. С одной стороны, США и Запад стремятся ограничить геополитическое влияние Китая. С другой стороны, именно западные логистические корпорации получают огромную прибыль от китайского экспорта. Данный факт демонстрирует чрезвычайно высокий уровень взаимозависимости мировой экономической системы. В частности, компании Maersk и MSC создали интегрированную логистическую инфраструктуру, тесно связанную с китайскими портами. Эти корпорации контролируют не только морские перевозки, но и склады, терминалы, контейнерные сети и мультимодальную логистическую инфраструктуру. В результате современная мировая торговая система фактически превращается в симбиоз китайского промышленного производства и западного логистического капитала. Именно здесь возникает главная стратегическая проблема для Вашингтона. Несмотря на попытки США ограничить Китай в технологическом и экономическом плане, глобальный капитал и логистические сети по-прежнему глубоко зависят от китайского производства. Поэтому американская тарифная политика и технологические санкции не изолируют Китай, а скорее стимулируют перестройку глобальных цепочек поставок. Концепция «China Shock 2.0» как раз отражает данный процесс. Китай уже экспортирует не только дешёвые потребительские товары, но и электромобили, аккумуляторы, солнечные панели, робототехнику и полупроводники. Это создаёт новые вызовы для США и Европы, поскольку государство, контролирующее логистические маршруты, постепенно начинает доминировать и на рынке высоких технологий. Конкуренция вокруг полупроводников и электрического транспорта превращает глобальную логистику в стратегический инструмент силы. Для США тайваньский вопрос сегодня является не только политической или военной проблемой. Поскольку Тайвань представляет собой мировой центр производства полупроводников, он становится ключевым элементом технологической и логистической безопасности. В этом контексте особое значение приобретает упомянутая Xi Jinping концепция «ловушки Фукидида». Пекин стремится управлять соперничеством с США без перехода к открытому военному конфликту. И Китай, и Соединённые Штаты прекрасно понимают глубину своей экономической взаимозависимости. Китай остаётся зависимым от экспорта, тогда как США сохраняют доминирующее положение в мировой финансовой системе и системе долларовых расчётов. Однако модель «контролируемого соперничества» становится всё более сложной. Американские технологические ограничения вынудили Китай активнее опираться на внутренние ресурсы. В результате Пекин ускорил политику технологической самодостаточности и начал диверсификацию логистических коридоров. Центральным элементом данной стратегии остаётся инициатива «Один пояс - один путь». На этом фоне резко возрастает роль Центральной Азии и России. Евразийские сухопутные маршруты рассматриваются Китаем как стратегическая альтернатива морским путям. Особенно важным проектом становится железная дорога «Китай - Кыргызстан - Узбекистан», усиливающая геоэкономическое влияние Пекина в Центральной Азии. Выделение Кыргызстану 305 миллионов долларов китайского финансирования на реализацию данного проекта демонстрирует углубление китайского влияния посредством транспортно-логистической дипломатии. Однако здесь возникает и серьёзный геополитический риск. Поскольку общая стоимость проекта превышает 5 миллиардов долларов, Бишкеку в будущем потребуются дополнительные внешние заимствования, что способно усилить зависимость страны от китайского капитала. Фактически современная стратегия Китая основана именно на логистической и инфраструктурной дипломатии. Через кредиты, транспортные коридоры, порты и промышленные проекты Пекин формирует долгосрочную экономическую зависимость. Данная модель всё чаще определяется как «инфраструктурная геополитика». Россия в этой ситуации оказывается в более сложном положении. С одной стороны, Москва заинтересована в экономическом сближении с Китаем, поскольку западные санкции резко ограничили доступ России к европейским рынкам и технологиям. С другой стороны, усиление китайского экономического влияния в Центральной Азии и Евразии постепенно ослабляет традиционные геополитические позиции России. В Центральной Азии интересы России и Китая всё чаще пересекаются. Москва продолжает рассматривать регион как свою историческую сферу влияния, тогда как Пекин воспринимает его прежде всего как пространство логистики и транзита. В результате транспортные коридоры становятся центральной ареной геополитической конкуренции. США также активно вовлечены в данный процесс. Вашингтон рассматривает Центральную Азию не только как пространство безопасности, но и как стратегический регион, способный уравновешивать влияние Китая и России. Именно поэтому США усиливают интерес к транспортным, энергетическим и цифровым проектам региона. В современной мировой системе логистика перестала быть исключительно экономическим вопросом. Она превратилась в инструмент геополитического доминирования, стратегической безопасности и технологического контроля. Тот, кто контролирует транспортные маршруты, порты, логистические компании и информационные потоки, получает возможность оказывать значительное влияние на мировую экономику. Следовательно, современное соперничество между США, Россией и Китаем представляет собой борьбу за «новую геополитику логистики». В этой борьбе всё большую роль играют транспортные коридоры, морские маршруты, железные дороги, порты и цифровая инфраструктура, зачастую превосходя по значимости традиционную военную силу. В будущем данное соперничество, вероятнее всего, будет только усиливаться. Развитие искусственного интеллекта, электрического транспорта, полупроводников и зелёной энергетики ещё больше повысит стратегическую значимость логистических систем. В результате Евразия продолжит превращаться в один из главных центров глобальной конкуренции XXI века. Таким образом, в условиях современной геополитической трансформации транспортно-логистические системы становятся центральным элементом международных отношений. Соперничество между США, Россией и Китаем всё в большей степени разворачивается именно в инфраструктурно-логистическом пространстве. Данный процесс будет определять не только будущее Евразии, но и общую архитектуру мировой экономической и политической системы. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.