Современная архитектура европейской безопасности, десятилетиями базировавшаяся на американских гарантиях и концепции «конца истории», сегодня переживает значительную трансформацию. События последних лет продемонстрировали, что эпоха минимальных расходов на оборону под защитой трансатлантического партнёрства проходит через период существенных изменений. Трансформация глобального порядка, характеризующаяся изменением баланса сил между великими державами, ставит перед Европейским союзом важные стратегические вопросы. Ситуация осложняется тем, что Соединенные Штаты в своей Стратегии национальной безопасности на 2025 год призвали «сопротивляться нынешнему курсу Европы», а введение торговых пошлин в отношении партнёров показало необходимость пересмотра существующих договорённостей. Даже при сохранении формальных обязательств по статье 5 Североатлантического договора, стратегические приоритеты США смещаются к управлению конкуренцией с Китаем. Для обеспечения своей безопасности и защиты интересов граждан Европе целесообразно перейти к более активной роли в вопросах обороны, развивая собственный интегрированный военный потенциал. Исторически сложившаяся зависимость Европы от США в вопросах обороны создала опасную иллюзию безопасности, которая привела к деградации национальных вооруженных сил и глубокой фрагментации военно-промышленного комплекса. Роль Соединенных Штатов в системе европейской безопасности традиционно была весьма значительной, включая не только предоставление гарантий безопасности, но и обеспечение критически важных возможностей, без которых европейские вооружённые силы имеют ограниченные возможности для ведения длительных операций высокой интенсивности. Речь идет о стратегической разведке, спутниковой связи, дозаправке в воздухе и тяжелой транспортной авиации. Конфликт в Украине продемонстрировал, что европейские армии, адаптированные под международные миссии и кризисное реагирование, нуждаются в развитии возможностей для ведения высокоинтенсивных операций, где решающим фактором становится не только технологическое превосходство, но и масштаб производства, логистика и устойчивость оборонного заказа. Даже при урегулировании ситуации в Украине сохраняется необходимость поддержания надёжной системы безопасности: Россия продолжает укреплять свой военный потенциал, что требует от стран НАТО поддержания постоянной готовности на восточном направлении. Пока архитектура европейской безопасности опирается на трансатлантическое партнёрство и американские гарантии, проекты развития европейской оборонной автономии имеют определённые ограничения. На этом фоне показательно заявление канцлера Германии Фридриха Мерца о начале переговоров с президентом Франции Эммануэлем Макроном и премьер-министром Великобритании Киром Стармером относительно возможного расширения французских и британских гарантий ядерного сдерживания на европейский уровень, что фактически переводит ранее теоретическую дискуссию о «европеизации» их ядерного потенциала в плоскость практической политики. Анализ текущего состояния возможностей стран Евросоюза в области обычных вооружений выявляет фундаментальный парадокс: при совокупных военных расходах, превышающих 290 миллиардов евро, реальная боеспособность Европы остается низкой. Несмотря на то, что страны НАТО договорились увеличить расходы до 3,5% ВВП к 2035 году, одна лишь финансовая составляющая не способна решить структурную проблему. Значительный оборонный бюджет США, приближающийся к 1 триллиону долларов, позволяет Вашингтону инвестировать в научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы (НИОКР) суммы, сопоставимые с общими военными бюджетами крупнейших европейских стран вместе взятых. Это создает ситуацию технологического разрыва, где приобретение американского вооружения часто становится для Европы предпочтительным решением с точки зрения соотношения цена-качество. Основная возможность для повышения эффективности европейских подходов связана с усилением координации и устранением дублирования функций на национальном уровне. Главным ограничителем остаётся институциональная архитектура ЕС: решения в области обороны по-прежнему требуют консенсуса, а различие стратегических культур (от польской мобилизационной логики до южноевропейского приоритета Средиземноморья) создаёт определённые сложности для единого планирования. Каждая страна стремится поддерживать собственную промышленную базу, что ведет к производству относительно небольших серий вооружений и затрудняет реализацию эффекта масштаба. Министерства обороны европейских стран иногда проявляют осторожность в вопросах интеграции, что связано с желанием сохранить существующие структуры и контракты национальных компаний.  По оценкам экспертов, ежегодные потери от отсутствия интеграции в оборонной сфере составляют от 25 до 30 миллиардов евро, а совместные закупки могли бы сократить расходы на перевооружение вдвое. Для сравнения: если США эксплуатируют один основной тип боевого танка М1 «Абрамс», в армиях европейских государств их насчитывается семнадцать различных типов. Аналогичная ситуация наблюдается в отношении боевых машин пехоты, артиллерийских систем и авиации. Такое многообразие вооружений создаёт логистические вызовы, усложняя совместные операции без дополнительной координации и поддержки, что в условиях смещения фокуса США в сторону Индо-Тихоокеанского региона требует внимания. Показательным примером является программа истребителя пятого поколения F-35. Масштабные закупки этого самолета Германией, Польшей и Нидерландами означают технологическую зависимость от американских партнёров. Приобретая F-35, европейские страны получают доступ к передовой цифровой экосистеме, что обеспечивает высокий уровень технологических возможностей при сохранении определённой взаимозависимости. При этом около 78% всех оборонных закупок европейских стран за последние два года были направлены внешним поставщикам, преимущественно американским компаниям через механизм «Зарубежных продаж военного оборудования» (Foreign Military Sales). Это отражает конкурентоспособность американской оборонной промышленности, однако также указывает на необходимость развития европейской технологической базы для обеспечения большей сбалансированности. Конфликт в Украине показал важность диверсификации источников поставок: европейское производство столкнулось с трудностями при восполнении дефицита снарядов калибра 155-мм, а высокотехнологичные системы, такие как «Хаймарс», ракеты «Пэтриот» и разведывательные данные в реальном времени, поступали преимущественно от американских партнёров. Это подчёркивает важность развития собственных производственных возможностей для повышения устойчивости европейской системы безопасности. Фрагментированность оборонного заказа влияет на экономическую эффективность, создавая дополнительные бюджетные нагрузки для европейских государств. В современных условиях оборона рассматривается не только как статья расходов, но и как важная составляющая промышленной политики Европы: производство боеприпасов, беспилотных систем, средств кибербезопасности и космической разведки может способствовать поддержанию технологической конкурентоспособности ЕС в целом. Нынешняя геополитическая ситуация поставила Европу перед необходимостью переосмысления основ трансатлантических отношений, когда концепция «разделения ответственности» приобретает практическое значение. Бюджетные ограничения в США могут способствовать корректировке американского присутствия в различных регионах. Как следствие, ЕС стоит перед выбором: либо развитие интеграции в области обороны и укрепление своей роли как самостоятельного игрока в сфере безопасности, либо сохранение текущего статуса, при котором возможности континента в значительной степени зависят от внешних факторов. Развивая концепцию более интегрированных оборонных структур, ЕС может создать эффективные координационные механизмы. Речь идет о поэтапной интеграции, первым этапом которой может стать формирование Сил быстрого развертывания численностью от 50 до 100 тысяч человек, где значительный вклад могли бы внести страны с существенными военными возможностями, такие как Испания и Италия. Эти силы должны обладать единым командованием и координироваться с вооружёнными силами государств Восточной Европы. Важнейшим инструментом реализации этой стратегии является финансовая интеграция, включая возможное введение «европейских оборонных облигаций» для долгосрочных инвестиций в инновационные разработки. Для полноценной автономии Европе целесообразно интегрировать не только закупки, но и разведывательное сотрудничество, создав единую «Службу разведывательного сотрудничества ЕС» и Европейский совет безопасности с участием Великобритании. Важным практическим шагом может стать назначение европейского генерала на пост верховного главнокомандующего объединенными силами в Европе, что будет отражать возросшую роль европейских государств в обеспечении собственной безопасности. Подобные меры находят поддержку общественности: согласно опросам, лишь 19% европейцев в полной мере доверяют своим национальным армиям, тогда как 60% положительно оценивают идею общеевропейских оборонных структур. Политическая воля к таким изменениям постепенно формируется: ведущие политики активно обсуждают возможность передачи части полномочий по координации закупок на наднациональный уровень. Путь к стратегической автономии потребует от европейских лидеров баланса между национальными интересами и коллективными целями безопасности. Более самостоятельная Европа может стать более эффективным и предсказуемым партнером для США, способным самостоятельно решать задачи по стабилизации в соседних регионах, тем самым позволяя американским партнёрам концентрировать ресурсы на глобальных приоритетах. Развитие европейского военного потенциала рассматривается не как ослабление трансатлантического партнёрства, а как способ его укрепления через более сбалансированное распределение ответственности. На пути к этой цели существуют различия в подходах между странами, обусловленные историческими особенностями и различными стратегическими культурами, однако совместные проекты по разработке истребителя нового поколения и танковых платформ создают основу для новой модели сотрудничества. Таким образом, более интегрированная и эффективная европейская система обороны позволит континенту играть более активную роль в определении контуров будущего мироустройства и укрепит трансатлантическое партнёрство на более равноправной основе. Стратегическая автономия рассматривается не как альтернатива существующим альянсам, а как важное условие обеспечения европейской безопасности в изменяющейся международной обстановке. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В аналитической статье Наргиза Умарова рассматривает причины активизации инфраструктурной политики стран Центральной Азии в отношении Афганистана и её влияние на формирование новой архитектуры региональной взаимосвязанности. Автор подчёркивает, что государственные визиты лидеров Казахстана и Узбекистана в Пакистан в начале 2026 года отражают переход региона к более прагматичной модели сотрудничества, основанной на развитии транспортных коридоров, промышленной кооперации и энергетической взаимозависимости. В центре анализа – ускоренное продвижение трансафганских железнодорожных проектов и создание новых маршрутов по оси «Север–Юг». Особое внимание уделяется западной трансафганской железной дороге и проекту «Узбекистан–Афганистан–Пакистан», которые рассматриваются как ключевые элементы формирования альтернативных путей выхода Центральной Азии к Индийскому океану через пакистанские порты. По мнению автора, растущий интерес к этим инициативам связан не только с географической изолированностью региона, но и с изменениями глобальной логистики на фоне геополитической нестабильности. Наргиза Умарова также анализирует взаимосвязь транспортных проектов с энергетической инфраструктурой, включая развитие газопровода ТАПИ и участие внешних акторов. Она отмечает, что усиление транзитных амбиций государств региона требует более тесной координации между странами Центральной Азии, поскольку конкурирующие инициативы могут снизить общий политико-экономический эффект. В заключение автор делает вывод о необходимости институционализации диалога между странами региона и выработки согласованной стратегии взаимодействия с Афганистаном и Пакистаном. По её мнению, только синхронизация инфраструктурных проектов позволит Центральной Азии укрепить свою роль в формирующейся евразийской транспортной системе. Читайте статью на сайте CACI Analyst * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В своей аналитической статье Наргиза Умарова рассматривает, как Иран стал центральным игроком в продолжающейся реорганизации евразийских транспортных маршрутов. На фоне геополитической нестабильности, санкционного давления на Тегеран и сбоев в работе Северного коридора, в статье показано, как Иран активизирует транспортную дипломатию с центральноазиатскими государствами, чтобы позиционировать себя в качестве ключевого сухопутного моста, связывающего Восточную Азию, Ближний Восток и Европу. Южный коридор представлен не как абстрактная альтернатива, а как практический ответ на изменение географии торговли и растущие риски на традиционных маршрутах. Основной аргумент статьи заключается в том, что Южный коридор согласует стратегические интересы сразу нескольких игроков. Для Китая, ограниченного морской небезопасностью и войной в Украине, трансиранские маршруты предлагают технически эффективный, удобный для контейнерных перевозок наземный вариант для экспорта высокоценных товаров в ЕС. Для Ирана крупномасштабные инвестиции в железнодорожную инфраструктуру, включая новые транзитные коридоры и трансграничные соединения, призваны укрепить его роль как кратчайшего сухопутного маршрута между Востоком и Западом. Для Центральной Азии участие в этих проектах повышает конкурентоспособность транзита, диверсифицирует экспортные маршруты и снижает чрезмерную зависимость от какого-либо одного коридора или партнера. В своих выводах автор подчеркивает, что стратегическая ценность Южного коридора выходит за рамки логистики. Доступ к иранским портам на Персидском заливе и в Индийском океане открывает новые северо-южные измерения для торговли Центральной Азии, укрепляя глобальную связность региона. В то же время она утверждает, что для устойчивого прогресса потребуются гармонизированная транспортная политика, унифицированные стандарты документации и коллективный подход к управлению геополитическими рисками, связанными с Ираном, что делает транспортную дипломатию ключевым инструментом долгосрочной стратегической автономии Центральной Азии. Читайте на CACI Analyst * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В своей статье Тимур Дадабаев анализирует эволюцию политики Японии в отношении Центральной Азии, отмечая, что в 2025 году Токио сделал акцент на сотрудничестве в сфере искусственного интеллекта в рамках формата «Центральная Азия + Япония». В отличие от инфраструктурных и технологически ориентированных моделей, Япония продвигает ИИ прежде всего как инструмент институционального развития, управления и подготовки кадров. Автор подчёркивает, что японский подход существенно отличается от стратегий других азиатских акторов. Если Китай и Республика Корея делают ставку на цифровую инфраструктуру и корпоративные технологические проекты, то Япония фокусируется на встраивании ИИ в существующие административные процессы в сферах публичного управления, таможни и логистики. Искусственный интеллект в данном случае выступает не как автономная технология, а как средство повышения эффективности государственных институтов. По мнению профессора Дадабаева, такая модель снижает политические и управленческие риски внедрения ИИ, однако одновременно может способствовать закреплению внешних управленческих стандартов. Поскольку алгоритмы и аналитические рамки зачастую разрабатываются за пределами региона, государства Центральной Азии рискуют воспроизводить внешние представления об эффективности, рисках и надлежащем управлении без полноценной локальной адаптации. Отдельное внимание уделяется применению ИИ в транспортной и логистической связности, в том числе вдоль Транскаспийского маршрута. Хотя цифровизация процедур позволяет сократить издержки и повысить предсказуемость торговли, автор указывает на необходимость развития собственных аналитических компетенций, чтобы избежать зависимости от внешних данных и стандартов. В заключение подчёркивается, что участие в ИИ-дипломатии требует от государств Центральной Азии не только технологической адаптации, но и институциональной готовности формировать и регулировать собственные AI-системы. Без этого, отмечает Тимур Дадабаев, преимущества сотрудничества могут оказаться асимметричными и ограничить стратегическую автономию региона. Читайте на East Asia Forum * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Авторы: Усканбоев Гиосбек и Хидиров Мардонбек В этом аналитическом обзоре рассматривается «парадокс Зангезура» и задается вопрос, может ли новый транзитный маршрут, соединяющий материковую часть Азербайджана с Нахчыванской Автономной Республикой через армянский регион Сюник, служить подлинным инструментом поддержки мира на Южном Кавказе. В нем коридор рассматривается не просто как логистическое усовершенствование в рамках более широкого Среднего коридора, соединяющего Китай, Центральную Азию, Южный Кавказ и Европу: он рассматривается как политический тест для постконфликтной стабилизации между Арменией и Азербайджаном. Основной аргумент является намеренно условным: коридор может способствовать устойчивому миру только в том случае, если он будет встроен в процесс политической нормализации, взаимного признания суверенитета и территориальной целостности, надежных гарантий безопасности и исполнимых правовых механизмов, которые снижают неопределенность и предотвращают принудительные переосмысления. Анализ основан на неореализме и дилемме безопасности, подчеркивая, что инфраструктурные проекты в спорных пространствах редко бывают нейтральными: меры, которые одна сторона считает «связностью», могут восприниматься другой стороной как стратегическое посягательство. С этой точки зрения, мирное строительство коридора заключается в преобразовании соперничества в взаимозависимость, повышении экономических издержек возобновления конфронтации и создании общих стимулов для стабильности. Однако в докладе подчеркивается, что взаимозависимость не возникает автоматически; без прозрачного управления и надежных механизмов укрепления доверия коридор рискует стать точкой давления, углубляющей недоверие, а не платформой для сотрудничества. Важным вкладом в доклад является ориентированное на участников картирование интересов и опасений. Азербайджан представлен как страна, придающая приоритетное значение бесперебойному, безопасному проходу и национальной реинтеграции Нахчывана; Армения изображена как страна, настаивающая на полной юрисдикции, отвергающая любую «экстерриториальную» логику и переосмысливающая концепцию через свой подход «Перекресток мира». Грузия оценивается как страна, в принципе поддерживающая мир, но опасающаяся потери своего преимущества в сфере транзита, в то время как Иран изображается как страна, рассматривающая коридор через призму жесткой безопасности, включая опасения стратегической изоляции и сдвига в региональной геометрии сил. Соединенные Штаты представлены как катализатор внешнего спонсорства, стремящийся институционализировать маршрут посредством международных гарантий и инвестиций, в то время как Россия и Турция изображаются как страны, уравновешивающие, соответственно, опасения по поводу влияния и архитектуры безопасности с прагматическими экономическими и стратегическими выгодами. В кратком обзоре делается вывод, что Зангезурский коридор не является ни гарантированным дивидендом мира, ни неизбежным триггером эскалации; это стратегический инструмент, эффект от которого зависит от его структуры и последовательности. При управлении на основе инклюзивного, основанного на правилах управления, с прояснением таможенных и пограничных процедур, созданием надежных механизмов мониторинга и разрешения споров, а также недопущением доминирования внешней конкуренции в повестке дня, коридор мог бы укрепить логику «мира через связность». Однако если он будет использоваться в целях безопасности, в качестве рычага давления или будет восприниматься как угроза суверенитету, он может усилить геополитическую борьбу и возродить динамику конфликта. Короче говоря, ценность коридора как меры поддержки мира зависит от того, будет ли он использоваться как общее экономическое благо, а не как геополитический трофей с нулевой суммой. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В своем политическом обзоре кандидат PhD УМЭД Нигина Саидова рассматривает национальную грамотность в сфере искусственного интеллекта (ИИ) не только как приоритет внутреннего развития, но и как новый инструмент «мягкой силы» Узбекистана в цифровую эпоху. Опираясь на концепцию "мягкой силы" Джозефа Ная и расширяющуюся логику кибермощи и цифровой дипломатии, в обзоре утверждается, что население, владеющее навыками в области ИИ, становится частью международной привлекательности страны, сигнализируя об открытости, инновациях и ориентированной на будущее национальной идентичности. В этом контексте человеческий капитал в сфере ИИ перестает быть просто образовательной повесткой; он становится репутационным активом, который укрепляет «цифровой брендинг нации» и улучшает внешнеполитическую коммуникацию. В центре анализа находится инициатива Узбекистана «Пять миллионов лидеров в сфере ИИ», представленная как продолжение стратегии «Цифровой Узбекистан-2030» и концепции развития искусственного интеллекта до 2030 года. В обзоре подчеркивается, как инициатива опирается на политическую архитектуру и измеримые цели, расширение продуктов и услуг в сфере ИИ, повышение готовности правительства к внедрению ИИ, создание исследовательских лабораторий и формирование критической массы специалистов. Эта повестка рассматривается в контексте более широкого прогресса в IT-образовании и развитии навыков молодежи, изображая Узбекистан как страну, целенаправленно создающую основы конкурентоспособной экосистемы ИИ и позиционирующую себя в качестве регионального цифрового хаба в Центральной Азии. Далее в обзоре объясняется, как инициатива призвана передать четкие внешние сигналы: инвестиции в молодежь, открытость к глобальным технологическим партнерствам и региональное лидерство в организации диалога по ИИ. Сотрудничество с крупными технологическими игроками, международные стажировки и такие платформы, как Форум по ИИ «Шелковый путь», представлены как каналы «цифровой дипломатии», которые интегрируют Узбекистан в глобальные инновационные сети, одновременно проецируя кооперативный, модернизирующийся имидж, отличный от более закрытых моделей цифрового суверенитета. В заключение автор рекомендует институционализировать этот потенциал «мягкой силы» посредством дипломатического продвижения на крупных многосторонних площадках, регулярной отчетности на английском языке и историй успеха, соответствия Целям устойчивого развития (особенно в сфере образования и достойной работы), а также усиления внимания к этике ИИ, защите данных и управлению, основанному на правах человека, для укрепления доверия к Узбекистану в международных дискуссиях об искусственном интеллекте. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.