Автор: Шаймардонов Илёс, магистрант УМЭД, стажёр ИПМИ   Введение. Начало американо-иранской войны в начале 2026 года потрясло мировую геополитическую архитектуру и стало прямым испытанием для стратегий великих держав. По мнению многих экспертов, казалось, что этот конфликт открыл для Китая дверь готовых стратегических возможностей. То есть предполагалось, что, пока Соединенные Штаты будут втянуты в очередную дорогостоящую военную кампанию на Ближнем Востоке, Пекин попытается заполнить образовавшийся вакуум, углубить свои связи с Тегераном и ускорить свои претензии на американское лидерство. Однако эта гипотеза неверно истолковывает то, как Китай на самом деле действует в условиях геополитической нестабильности. Анализ ситуации показывает, что отношение Китая к американо-иранской войне демонстрирует не экспансионизм, а доктрину продуманной сдержанности. Это, в свою очередь, является осознанной позицией, проистекающей из глобальных уязвимостей китайской экономики, его долгосрочных инвестиций в рамках инициативы «Один пояс, один путь» а также из твёрдой убежденности в том, что системная стабильность, а не краткосрочные тактические выгоды, является главным условием устойчивого развития Китая.   Основы китайско-иранского стратегического партнерства: «Один пояс, один путь» и 25-летнее партнерство Чтобы понять позицию Китая в период войны, необходимо прежде всего осознать суть и глубину предшествовавших ей китайско-иранских отношений. В марте 2021 года Китай и Иран подписали 25-летнее Всеобъемлющее соглашение о сотрудничестве. Согласно ему, Китай обязался инвестировать до 400 миллиардов долларов в инфраструктуру и энергетический сектор страны в обмен на стабильные поставки иранской нефти по сниженным ценам. Данное соглашение напрямую подключило Иран к инициативе «Один пояс, один путь» превратив Тегеран в важный узел, соединяющий Центральную Азию с Персидским заливом, а этот коридор позволил бы Китаю обойти стратегические морские проходы, контролируемые военно-морскими силами США. Официальное вступление Ирана в Шанхайскую организацию сотрудничества в 2023 году еще больше укрепило эту близость в формально-институциональном плане в рамках сети региональных институтов, возглавляемых Китаем. Стратегическая логика, лежащая в основе этого партнёрства, многогранна. Как отметил иранский эксперт С. Мадани, инициатива «Один пояс, один путь» это не просто инфраструктурная программа, она также служит экономическим инструментом, предназначенным для расширения сферы влияния и обретения ресурсов в условиях системных ограничений. Для Ирана же данная инициатива, предоставляя доступ к рынкам и капиталу, которые было бы трудно получить в условиях давления Запада, служит механизмом для поддержания институциональной стабильности и обхода санкций.  Таким образом, Китай стал основным покупателем иранской нефти, на долю которого приходится около 90% экспорта сырья из этой страны. Гудзоновский институт характеризует эти отношения как имеющие решающее значение для экономического выживания Ирана и занимающие центральное место в концепции Пекина по созданию безопасного сухопутного энергетического коридора, свободного от господства США на море. С геополитической точки зрения, это сотрудничество отвечало общим интересам Китая по построению многополярного мирового порядка. Стратегическое географическое положение Ирана, связывающее Центральную Азию, Ближний Восток и Персидский залив, обеспечило Китаю дипломатическое преимущество в регионе, где исторически доминировало влияние США. По наблюдениям аналитиков центра NESA, геополитическая экспансия Китая на Ближний Восток осуществляется поэтапно и без рисков, чтобы не вызывать резкой реакции со стороны региональных или международных сил. В этом процессе сотрудничество с Ираном служит одним из средств укрепления позиций Китая на Ближнем Востоке без вступления в прямую конфронтацию.   Расчётливая сдержанность: почему Пекин не вмешивается в войну? Несмотря на глубину китайско-иранских отношений, реакция Китая на американо-иранскую войну была заметно сдержанной. У Пекина нет постоянного военного присутствия на Большом Ближнем Востоке, обязательств в сфере безопасности перед Тегераном и реального потенциала, способного изменить военный баланс в столь ожесточённом конфликте. Отправка авианосной группы в регион для защиты китайских нефтяных танкеров была бы крайне рискованной авантюрой для военно-морского флота, который только начинает развивать свой потенциал в открытом море. Эта военная сдержанность — не признание слабости, а рациональный ответ на американо-китайское соперничество. Как отмечают аналитики издания «Foreign Affairs», китайские лидеры не рассматривают каждую неудачу США как выигрыш Китая и не считают, что необходимо использовать любую геополитическую возможность. Расчёты Пекина будут определяться тем, стабилизируется ли ситуация или, наоборот, погрузится в хаос. А региональный конфликт, в центре которого находится Ормузский пролив, в свою очередь является источником этого хаоса. Такой подход противоречит логике «выиграл-проиграл», укоренившейся в стратегических дебатах Вашингтона. В то время как американские аналитики видят в Китае главного выгодоприобретателя от чрезмерной распылённости сил США, Пекин видит в этом дестабилизирующий кризис, угрожающий среде открытой торговли, которая является основой его экономической модели. Китайская дипломатия тщательно выстроена именно для отражения этой позиции. Глава МИД Китая Ван И призвал сохранить дипломатический темп переговоров, а Си Цзиньпин открыто раскритиковал блокаду иранских портов со стороны США как опасный и безответственный шаг и использовал свои связи с Пакистаном, чтобы склонить иранских переговорщиков к смягчению их позиций.  Атлантический совет отмечает, что эта двунаправленная политика, заключающаяся в оказании скрытого дипломатического давления на Тегеран наряду с открытым осуждением принудительных мер со стороны США, наглядно демонстрирует стремление Пекина предстать в роли ответственного посредника, а не спонсора войны.   Экономические уязвимости и напряжённая ситуация в Ормузском проливе Наиболее важной системной проблемой, с которой сталкивается Китай в этом конфликте, является энергетическая сфера. Китай — крупнейший в мире импортёр нефти, и около 70% потребностей страны покрывается за счёт импорта, из которого примерно треть ранее проходила через Ормузский пролив. Фактическое закрытие этого стратегического прохода с конца февраля 2026 года нанесло серьезный удар по энергетической безопасности Китая. Однако Пекин не поддался панике, и это спокойствие — результат многолетней тщательной подготовки. Китай формировал крупные запасы сырой нефти с 2025 года — с того времени, когда избыточное предложение на мировом рынке и низкие цены на нефть создали уникальную возможность для накопления резервов с минимальными затратами. Пекин также последовательно проводит политику диверсификации источников поставок. После восстановления связей, временно прерванных из-за санкций США, национальные нефтяные компании Китая возобновили закупки нефти у России морским путем, а газопровод «Сила Сибири — 1» продолжает поставлять российский газ в объемах, превышающих проектную мощность.  Согласно анализу Центра Стимсона, война ускорила внедрение двуединого подхода, подразумевающего закупки из различных источников и одновременное инвестирование в зелёную энергетику. В частности, Пекин через компанию Sinopec расширяет китайско-алжирские энергетические соглашения и активизирует сотрудничество с Марокко и Египтом в области чистой энергии, чтобы снизить долгосрочную зависимость от Персидского залива. Перебои в работе катарского завода по производству сжиженного природного газа в Рас-Лаффане привели к объявлению форс-мажорных обстоятельств по контрактам с китайскими покупателями, что наглядно демонстрирует реальные экономические издержки, с которыми сталкивается Пекин.  Подорожание энергоносителей, задержки в доставке грузов, дополнительные страховые платежи и расходы, связанные с изменением маршрутов грузоперевозок, повышают себестоимость производства в экспортоориентированных отраслях промышленности Китая. Это, в свою очередь, становится причиной снижения спроса на мировом рынке в то время, когда китайские производители внутри страны и так сталкиваются с давлением избыточных мощностей. Ничто из этого не отвечает стратегическим интересам Пекина, что ещё больше подкрепляет основной аналитический вывод: война — это не геополитический подарок для Китая, как порой предполагают вашингтонские аналитики.   Дипломатический подход и многополярное мировоззрение Превалирующая точка зрения, вытекающая из войны, — что действия США и Израиля являются актом агрессии, а ответные меры Ирана носят реактивный характер, и что данный конфликт наглядно демонстрирует цену американской гегемонии, — практически идентична критике, которую Пекин уже много лет выдвигает против глобальной политики США. Постоянный призыв Китая к многополярности в нынешних условиях приобретает новый смысл. Тот факт, что сегодня экономики более 145 стран больше торгуют с Китаем, чем с США, а также то, что союзники Америки в Европе и Азии принимают серьезные меры предосторожности из-за перебоев в энергоснабжении, повышает надёжность структурной основы для более фрагментированного международного порядка. Голосование Китая против резолюций Совета Безопасности ООН о санкциях в отношении Ирана и Ближнего Востока еще в марте 2026 года, хоть и сопровождается призывом воздерживаться от прямой материальной поддержки Тегерана, укрепляет его репутацию как противовеса институциональному доминированию Запада. Анализ инициативы «Один пояс, один путь» на Ближнем Востоке, проведенный аналитическими центрами Andersen и Sending, проливает свет на этот вопрос. Эти учреждения систематически характеризовали инфраструктурные инвестиции Китая как стратегическую угрозу, что зачастую было сильным преувеличением реальных масштабов проектов «Один пояс, один путь» в регионе. Однако именно такой подход невольно подтверждает позиционирование Китая в качестве конструктивной альтернативной силы. Война ускорит этот процесс, поскольку послужит наглядным доказательством идеи, которую давно отстаивают критики американской гегемонии. А именно: военные авантюры США порождают такую нестабильность, которую существующий порядок не сможет без потерь преодолеть.   Границы и долгосрочные последствия стратегии Китая Стратегия расчётливой сдержанности Китая также не лишена своих уязвимостей и противоречий. Наиболее очевидной из них является проблема «технологий двойного назначения.» Согласно отчётам Фонда защиты демократий, связанные с Китаем фирмы предоставили командирам Корпуса стражей исламской революции Ирана спутниковые снимки высокого разрешения американских военных объектов, в том числе авиабазы «Принц Султан» . Независимо от того, разрешена ли подобная деятельность на государственном уровне или это действия коммерческих структур, работающих в «серой зоне» Пекин подвергается ответному давлению со стороны Вашингтона, и это подрывает его статус нейтрального дипломатического посредника. Долгосрочные стратегические потери могут быть ещё более серьёзными. В качестве краеугольного камня своей ближневосточной стратегии «Один пояс, один путь» Китай полагался на уверенный в себе, непокорный и имеющий ядерные амбиции Иран. Понеся тяжёлый удар и погрязнув во внутренних противоречиях, Иран более не может служить надёжным фактором, отвлекающим внимание Америки.  Проекты инициативы «Один пояс, один путь,» связанные с иранскими портами, железнодорожными коридорами и энергетической инфраструктурой, теперь сталкиваются с еще большей нестабильностью. Идея создания безопасного сухопутного энергетического коридора в обход ключевых морских точек, где доминируют США, оказалась под серьезным ударом. Кроме того, вскрылась внутренняя противоречивость многолетних усилий Китая, направленных на поддержание баланса в отношениях с арабскими монархиями Персидского залива при одновременной поддержке Ирана. В сценарном анализе Атлантического совета показаны четыре вероятных направления развития послевоенного геополитического порядка: от сценария ограниченного успеха США, который сохранит стабильность системы, до ответа Китая в виде серьезного косвенного вмешательства.  Такое вмешательство включает в себя предоставление передовых разведданных, логистическую поддержку иранских сил и скоординированное давление на параллельных театрах действий, таких как Тайваньский пролив, что превратит региональный конфликт в системное противостояние. Очевидно, что Пекин предпочтёт первый вариант. Любая эскалация в сторону второго означала бы не победу, а поражение китайской стратегии.   Заключение. Роль Китая в геополитике американо-иранской войны не соответствует ни утверждению, что «Пекин — главный бенефициар войны,» ни пренебрежительному мнению, что «Китай в этом процессе просто отсутствует» Факты показывают, что Пекин придерживается продуманной доктрины сдержанности. Он принимает на себя реальные экономические издержки и с большим мастерством управляет структурными уязвимостями в энергетике. Пекин использует дипломатические последствия американских военных действий для продвижения своей идеи многополярного мира и оказывает скрытое давление по каналам, сохраняющим возможность правдоподобного отрицания. Эта позиция отражает стратегическую культуру, которая рассматривает системную стабильность как необходимое условие национальной мощи, а чрезмерную экспансию Америки — не как возможность для расширения, а как предостерегающий урок. Однако эта война вскрыла ограниченность большой стратегии, построенной на слабом партнёрстве. Ослабленный Иран, прерванные коридоры инициативы «Один пояс, один путь» и жёсткий контроль над передачей технологий двойного назначения — всё это потери, которые Пекин не выбирал и которые ему нелегко будет восполнить. Послужит ли долгосрочным интересам Китая на Ближнем Востоке его предпочтение стратегического терпения в ущерб тактическим возможностям, будет зависеть от того, как и насколько быстро закончится война. Упрощённая схема «выигрыш-проигрыш,» доминирующая в вашингтонских дискуссиях о Китае, скорее затуманивает ситуацию, чем проясняет её. Сила Китая в этом кризисе проявляется не столько в том, что он сделал, сколько в том, что он нашёл в себе достаточно дисциплины, чтобы чего-то не делать. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Мировая экономика переживает один из крупнейших инфраструктурных технологических сдвигов со времени Индустриальной революции, связанный с формированием мировой инфраструктуры искусственного интеллекта. Глобальная экономическая архитектура вступила в качественно новую фазу технологического развития, ключевой особенностью которой становится переход от преимущественно программной модели цифровой экономики к капиталоёмкой инфраструктурной модели искусственного интеллекта (ИИ). Если в предыдущие десятилетия основным источником роста стоимости технологических компаний выступали программные продукты и интеллектуальная собственность, то в настоящее время фундаментом экономической динамики становится материальная инфраструктура вычислений. Речь идёт о строительстве крупных центров обработки данных (ЦОД), закупке специализированных графических процессоров, создании систем охлаждения и развитии энергетических сетей, способных обеспечивать функционирование высокопроизводительных вычислительных кластеров. Фактически происходит формирование новой технологической экосистемы, где физическое обеспечение вычислительных мощностей приобретает стратегическое значение, сопоставимое с ролью транспортной инфраструктуры или энергетических систем в индустриальную эпоху. Представление о реальной конфигурации глобальной инфраструктуры ИИ дает статистика распределения ЦОД по странам. По состоянию на начало 2026 г. в мире насчитываетсяоколо 10800 крупных ЦОД, причем их размещение носит крайне неравномерный характер. Абсолютным лидером остаются США, на территории которых расположено около 3960 центров, что составляет примерно 37% мировой инфраструктуры. Таким образом, США располагают почти четырьмя из каждых 10 ЦОД в мире, что обеспечивает стране существенное технологическое преимущество в сфере облачных вычислений и развития систем искусственного интеллекта. Значительно меньшие, но все же заметные инфраструктурные кластеры сформированы в Великобритании (498), Германии (470), Китае (365) и Франции (335). К числу других крупных игроков относятся Япония (249), Австралия (268), Индия (275) и Бразилия (198). При этом показательно, что даже при активной государственной поддержке Китай по количеству ЦОД пока уступает нескольким европейским странам. Географическая структура этой инфраструктуры свидетельствует о высокой концентрации вычислительных мощностей в развитых экономиках Северной Америки, Европы и Восточной Азии, тогда как значительная часть стран Азии, Африки и Латинской Америки располагает лишь ограниченными возможностями для размещения подобных объектов. Такая асимметрия формирует устойчивый разрыв в доступе к вычислительным ресурсам и усиливает зависимость многих государств от инфраструктуры ведущих технологических центров. Масштабы инвестиций в инфраструктуру ИИ уже достигли уровней, сопоставимых с крупнейшими индустриальными проектами в истории. По имеющимся оценкам, совокупные капитальные затраты четырёх крупнейших технологических корпораций США – Майкрософт, Алфабет, Мета и Амазон, по итогам 2025 г. составили от $370 до $700 млрд. При сохранении текущих темпов роста их инвестиции могут превысить 2% ВВП США. Для исторического сравнения, аналогичные масштабы капиталовложений наблюдались в период строительства национальной железнодорожной сети США в 19-м веке, заложившей фундамент промышленного лидерства страны на многие десятилетия. В отличие от тех проектов, однако, нынешняя технологическая инфраструктура создается преимущественно частным капиталом и при значительно более высокой степени неопределенности относительно будущей экономической отдачи. Вместе с тем, в экспертной среде все чаще высказываются опасения относительно возможного формирования инфраструктурного пузыря на рынке вычислительных мощностей. Крупнейшие технологические компании строят масштабные ЦОД и закупают миллионы специализированных процессоров, исходя из ожиданий, что новые поколения моделей ИИ обеспечат резкий рост производительности труда и создадут принципиально новые рынки цифровых услуг. Однако реальные масштабы коммерческого спроса на такие мощности пока остаются неопределёнными. Если ожидаемый экономический эффект от внедрения ИИ окажется ниже прогнозируемого, значительная часть построенной инфраструктуры может оказаться недозагруженной. В отличие от традиционных инфраструктурных активов, таких как транспортные системы или энергетические сети, оборудование ЦОД обладает сравнительно коротким технологическим циклом. Специализированные чипы морально устаревают уже через три-четыре года, что требует постоянных обновлений и дополнительных инвестиций. Следовательно, риск накопления невостребованных вычислительных мощностей сочетается с высокой скоростью технологического устаревания оборудования, что делает текущую модель развития отрасли особенно чувствительной к колебаниям спроса. Характерным примером нарастающих финансовых рисков стала ситуация вокруг американской корпорации Оракл. Компания, долгое время считавшаяся одним из ключевых игроков в сфере корпоративного программного обеспечения и облачных решений, к весне т. г. оказалась в условиях значительного долгового давления. По различным оценкам, общий объем её долговых обязательств превысил $137 млрд. В условиях высоких процентных ставок такая долговая нагрузка существенно ограничивает возможности компании по дальнейшему расширению инфраструктурных проектов. Крупнейшие рейтинговые агентства уже предупреждают о вероятности снижения кредитного рейтинга компании до категории высокорисковых активов. Попытки привлечь дополнительное финансирование через выпуск облигаций и акций вызвали негативную реакцию рынка, в результате чего стоимость акций компании с осени 2025 г. сократилась более чем в два раза. В корпоративных кругах обсуждаются возможные меры по масштабному сокращению персонала и пересмотру инвестиционных планов. Особую уязвимость текущей финансовой конструкции создает взаимозависимость крупных технологических компаний и разработчиков ИИ. Так, масштабный инфраструктурный проект Старгейт, связанный с развитием вычислительных мощностей для ведущего разработчика Оупен Эй-Ай, предполагает участие Оракл в качестве одного из основных поставщиков облачной инфраструктуры. При этом сама Оупен Эй-Ай остаётся убыточной компанией, прогнозируемые операционные убытки которой в 2026 г. могут составить около $14 млрд. В отрасли сформировалась сложная система взаимных инвестиций и финансовых потоков, при которой средства, вложенные одними технологическими компаниями в разработчиков ИИ, затем направляются на оплату облачных услуг других компаний, которые, в свою очередь, используют полученные ресурсы для закупки оборудования у производителей процессоров. Такая замкнутая структура финансирования усиливает системные риски, поскольку сбой в одном из элементов цепочки способен вызвать цепную реакцию на рынке, общий объём которого оценивается в триллионы долларов. Помимо финансовых ограничений, развитие инфраструктуры ИИ сталкивается с серьёзными энергетическими барьерами. Современные ЦОД требуют огромных объёмов электроэнергии, и их потребление продолжает быстро расти. По оценкам американских аналитических центров, уже в ближайшие годы ЦОД могут потреблять до 17% всей электроэнергии, производимой в США. Такая нагрузка создаёт значительное давление на существующие энергетические сети, многие из которых были построены десятилетия назад и не рассчитаны на столь интенсивное потребление. В ряде регионов, включая штаты Вирджиния и Техас, обсуждается план действий на случай возникновения перегрузок энергосистемы и перебоев в электроснабжении. В ответ на эту ситуацию федеральные регулирующие органы США инициировали ужесточение правил подключения крупных ЦОД к национальной энергосистеме. Новая регуляторная политика фактически требует от технологических корпораций самостоятельно инвестировать в строительство генерирующих мощностей и модернизацию региональной энергетической инфраструктуры. Это привело к формированию новой тенденции, получившей в экспертной среде название «ядерного ренессанса» под управлением технологических компаний. Компания Майкрософт инициировала проект модернизации и перезапуска реактора на атомной станции Тримайл Айленд стоимостью около $1.6 млрд. Амазон приобрел эксклюзивные права на использование мощностей атомной станции Саскеханна, а Гугл заключил контракты на разработку и внедрение малых модульных ядерных реакторов (ММР). Таким образом, технологические корпорации постепенно превращаются не только в операторов цифровой инфраструктуры, но и в крупных инвесторов в энергетический сектор. Ключевую роль в новой технологической экосистеме продолжает играть компания Энвидиа, которая фактически стала монопольным поставщиком специализированных графических процессоров для систем ИИ. Рыночная капитализация компании приближается к $3 трлн, а до 90% её доходов приходится на сегмент дата-центров. Однако и эта позиция сталкивается с новыми вызовами. Усиление экспортных ограничений со стороны США привело к ограничению поставок специализированных процессоров на китайский рынок и уже вызвало списание многомиллиардных убытков. Одновременно усиливается технологическое соперничество между США и Китаем. Китай реализует альтернативную модель развития вычислительной инфраструктуры, основанную на централизованном государственном планировании. Национальная программа «Данные с Востока на Запад» предусматривает размещение крупных вычислительных центров в регионах с доступной электроэнергией и благоприятными климатическими условиями. Это позволяет значительно повысить энергоэффективность ЦОД и снизить эксплуатационные расходы. По некоторым оценкам, технологическое отставание Китая от США в области аппаратного обеспечения может сократиться до нескольких месяцев. При этом китайская модель функционирования ИИ предполагает значительные ресурсы, направляемые на обеспечение внутреннего контроля, проверку данных и соблюдение государственных стандартов информационной безопасности, что снижает эффективность использования вычислительных мощностей. Дополнительным фактором, усиливающим стратегическое значение инфраструктуры ИИ, становится её стремительно растущая роль в военной сфере. В последние годы ведущие державы рассматривают вычислительные мощности и алгоритмы машинного обучения как один из ключевых элементов будущего военного превосходства. В отличие от предыдущих технологических революций, где решающее значение имели отдельные виды вооружений, нынешний этап характеризуется интеграцией ИИ в систему принятия решений, разведки и управления операциями. Это означает, что контроль над вычислительной инфраструктурой постепенно превращается в важнейший фактор национальной безопасности и военного баланса. По состоянию на сегодняшний день одним из наиболее заметных примеров применения ИИ в боевых условиях стала военный конфликт на Ближнем Востоке. В ходе военной кампании против Ирана военные структуры США активно используют систему Прожект Мэйвен, разработанную компанией Палантир. Система предназначена для обработки огромных массивов разведывательных данных, поступающих со спутников, беспилотных летательных аппаратов и других сенсорных платформ. Она автоматически выявляет потенциальные цели, ранжирует их по степени приоритетности и формирует рекомендации для операторов. В систему также интегрирована крупная языковая модель Клод компании Антропик, которая используется для обработки разведывательных сводок и ускорения анализа информации. По оценкам военных специалистов, применение таких алгоритмов позволило резко увеличить скорость операций: только в первые сутки кампании было идентифицировано и поражено более тысячи целей в зоне проведения операций, а к середине марта их число превысило три тысячи. Алгоритмы способны выдавать до тысячи рекомендаций по целям в час, что значительно превышает возможности традиционного человеческого анализа. Данный опыт выявил как преимущества, так и ограничения подобных технологий. Сторонники применения ИИ отмечают повышение точности ударов и снижение влияния человеческого фактора при анализе разведданных, однако в сложных метеорологических условиях и при использовании ложных целей эффективность таких систем снижается. Кроме того, использование гражданских моделей ИИ в военных операциях уже вызвало юридические и политические споры между оборонными ведомствами и технологическими компаниями. Тем не менее, военное руководство рассматривает ИИ как важный инструмент разведки и целеуказания, а текущая кампания на Ближнем Востоке стала одним из наиболее масштабных испытаний этих технологий. В более широком контексте это свидетельствует о том, что соперничество США и Китая в сфере вычислительных мощностей приобретает военно-стратегическое измерение. На фоне стремительного роста вычислительных мощностей усиливаются международные дискуссии о регулировании сферы: ограничений на объёмы вычислительных ресурсов частных компаний, лицензирования использования высокопроизводительных графических процессоров. Ещё недавно данная идея считалась маргинальной, однако сегодня она постепенно входит в повестку межправительственных консультаций. Формирование глобальной инфраструктуры ИИ становится одним из ключевых экономических процессов десятилетия. С одной стороны, оно открывает новые источники роста, с другой – масштабные инвестиции и энергетические ограничения создают значительные системные риски. В стратегическом плане это свидетельствует о формировании новой основы мирового баланса сил. Если в 20-м веке ключевыми факторами влияния были промышленный потенциал, энергетические ресурсы и ядерные технологии, то сегодня к ним добавляется способность государств обеспечивать масштабные вычислительные мощности и контролировать инфраструктуру ИИ, что делает наличие собственной суверенной вычислительной базы одним из ключевых условий сохранения экономической и технологической независимости в долгосрочной перспективе. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Автор: Исламов Боситхон, студент УМЭД, стажёр ИПМИ   8 апреля Соединённые Штаты Америки и Исламская Республика Иран достигли соглашения о временном прекращении огня сроком на две недели после 40-дневного вооружённого противостояния. Президент США Дональд Трамп, равно как и руководство Ирана, отметили значительную роль Пакистана в достижении данного соглашения, подчеркнув эффективность его посреднических усилий в предотвращении дальнейшей эскалации конфликта. В данном контексте возникает закономерный вопрос: почему именно Пакистан, а не другие региональные акторы, такие как Турция или Египет, занял ключевую посредническую позицию между сторонами конфликта?   Отношения Пакистана и Ирана Пакистан и Иран имеют протяжённую общую границу длиной более 900 километров, что объективно обусловливает высокий уровень взаимозависимости в сфере безопасности. Иран стал первым государством, признавшим независимость Пакистана в 1947 году, тогда как Пакистан, в свою очередь, признал Исламскую Республику Иран после Исламской революции. Несмотря на данные исторические связи, двусторонние отношения носили амбивалентный характер. В 1990-е годы государства придерживались различных позиций по афганскому вопросу, что способствовало росту напряжённости. В 2000-е годы наблюдалось постепенное улучшение отношений; однако в январе 2024 года произошёл вооружённый инцидент, в ходе которого стороны обменялись ракетными ударами по территориям друг друга, обосновывая свои действия борьбой с терроризмом. Тем не менее кризис был оперативно деэскалирован, что свидетельствует о наличии эффективных механизмов управления конфликтами. Существенное улучшение отношений произошло в 2025 году на фоне серии региональных кризисов, включая краткосрочную войну между Израилем и Ираном, а также вооружённое противостояние между Индией и Пакистаном. Пакистан занял более чёткую позицию, осудив действия Израиля, в отличие от Индии, сохранившей нейтралитет. Это способствовало укреплению восприятия Пакистана как более предсказуемого и надёжного партнёра для Ирана. Одновременно Пакистан начал демонстрировать сближение с Соединёнными Штатами. В частности, начальник штаба сухопутных войск Пакистана Ассим Мунир посетил Белый дом в июне 2025 года и провёл переговоры с президентом Дональдом Трампом. Кроме того, Пакистан выступил с инициативой выдвижения Трампа на Нобелевскую премию мира. Данная двойственная внешнеполитическая ориентация позволила Пакистану занять уникальную позицию «моста» между Вашингтоном и Тегераном. Ключевым фактором выступает особый дипломатический статус страны: после Исламской революции 1979 года Иран не поддерживает прямых дипломатических отношений с США, и в этих условиях пакистанские дипломатические каналы традиционно использовались для представления интересов Ирана в Соединённых Штатах.   Отношения Пакистана и США: от напряжённости к прагматическому сближению Исторически отношения между США и Пакистаном носили сложный характер. После террористических атак 11 сентября 2001 года Вашингтон неоднократно обвинял Исламабад в недостаточных усилиях по борьбе с терроризмом. Пик напряжённости пришёлся на 2011 год, когда американские силы ликвидировали лидера «Аль-Каиды» Осаму бин Ладена на территории Пакистана без предварительного уведомления пакистанских властей. Тем не менее, начиная с середины 2025 года наблюдается постепенная нормализация отношений, обусловленная прагматическими интересами обеих сторон. Пакистан предпринял ряд шагов навстречу администрации Трампа, что способствовало восстановлению политического диалога.   Стратегическое значение Ближнего Востока для Пакистана: энергетический фактор Ближний Восток имеет критическое значение для Пакистана, прежде всего в энергетической сфере. Более 80% импортируемой нефти поступает из стран региона, включая Саудовскую Аравию, Объединённые Арабские Эмираты и Катар, при этом ключевым транзитным маршрутом является Ормузский пролив. С началом конфликта 28 февраля Иран существенно ограничил морское судоходство через Ормузский пролив, что спровоцировало глобальный энергетический кризис. Для Пакистана последствия оказались особенно тяжёлыми: к началу апреля цены на топливо выросли примерно на 54%, что вызвало масштабные социальные протесты и усилило инфляционное давление. Дополнительным фактором стало соглашение о коллективной безопасности между Пакистаном и Саудовской Аравией, заключённое в сентябре 2025 года, которое по своей сути напоминает принцип коллективной обороны, аналогичный статье 5 НАТО. В условиях ракетных ударов Ирана по территории Саудовской Аравии Пакистан столкнулся с риском прямого вовлечения в конфликт. Такой сценарий мог привести к масштабной эскалации, включая активизацию террористических группировок в приграничных районах Белуджистана и Систана.   Дипломатические инициативы Пакистана Пакистан активно содействовал развитию переговорного процесса. Важным шагом стала инициированная Исламабадом встреча министров иностранных дел Турции, Саудовской Аравии, Египта и Пакистана, направленная на выработку возможных сценариев урегулирования конфликта. Впоследствии заместитель премьер-министра Пакистана Исхак Дар посетил Китай, где стороны разработали комплексный план урегулирования, включающий пять ключевых пунктов, направленных на деэскалацию и стабилизацию ситуации. Достигнутое сторонами примирение предполагается развивать в рамках переговоров в Исламабаде, запланированных на 10 апреля, в которых согласились принять участие все заинтересованные стороны.   Заключение В целом посреднические усилия Пакистана продемонстрировали высокую эффективность в содействии урегулированию конфликта. Благодаря уникальному сочетанию факторов, приемлемых как для американского, так и для иранского руководства, Пакистан выступил в качестве платформы, через которую стороны конфликта смогли осуществлять обмен информацией — то, чего не удалось достичь в ходе предыдущих раундов переговоров в Катаре и Омане. Учитывая экзистенциальное значение конфликта между Ираном и США для самого Пакистана, его руководство действовало активно и решительно, несмотря на значительное давление со стороны обеих сторон. Кроме того, Пакистан сумел вовлечь в дипломатический процесс как региональных, так и глобальных акторов, включая Китай, Саудовскую Аравию, Турцию и Египет. Таким образом, успех посредничества Пакистана обусловлен не только его дипломатическими усилиями, но и уникальным сочетанием стратегических, экономических и геополитических факторов, позволивших ему занять наиболее эффективную посредническую позицию в данной конфигурации конфликта. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В соавторстве с Роксаной Иззатовой, студенткой УМЭД и стажёром ИПМИ Парламентские выборы в Венгрии, состоявшиеся 12 апреля, представляют собой событие, значимость которого определяется не столько весом страны в европейской экономике, на долю которой приходится около 1,1% ВВП ЕС и порядка 2% населения объединения, сколько той системной ролью, которую Венгрия приобрела в европейской политике за шестнадцать лет правления В. Орбана. По данным после подсчёта около 99% голосов, оппозиционная партия «Тиса» под руководством П. Мадьяра получает конституционное большинство в количестве 138 мест из 199 в парламенте, а «Фидес» В. Орбана набирает лишь 55 мест. Высокая мобилизация избирателей и рекордные 79,5% явки стали одним из ключевых факторов столь значительного результата. I. Факторы поражения В. Орбана и трансформации прежней модели. Итоги выборов обусловлены сочетанием внутренних и внешних факторов, которые в совокупности ослабили устойчивость политической системы Виктора Орбана. Во-первых, ключевую роль сыграла антикоррупционная мобилизация. По оценкам независимых исследователей, за годы правления «Фидес» из экономики было выведено порядка €28 млрд в пользу аффилированных с властью структур. Послужив тому, что коррупция стала восприниматься как системная и демонстративная, это снизило доверие даже среди традиционного электората «Фидес». Петер Мадьяр сумел политически капитализировать этот запрос, сделав борьбу с коррупцией центральным элементом кампании. Во-вторых, важным фактором стало экономическое недовольство. Стагнация экономики, рост цен при низком уровне заработной платы, а также ухудшение состояния здравоохранения и образования усилили критические настроения. Это позволило оппозиции сместить фокус кампании с идеологических вопросов на повседневные социально-экономические проблемы. В-третьих, значительную роль сыграла консолидация оппозиции и специфика электоральной системы. В отличие от предыдущих выборов, оппозиционные силы объединились вокруг партии «Тиса», что позволило эффективно использовать систему, ранее адаптированную под доминирование «Фидес». В-четвёртых, важным фактором стал внешнеполитический контекст и «эффект Трампа». Поддержка со стороны Д. Трампа и Д. Вэнса вместо усиления позиций В. Орбана оказалась недостаточно эффективной. В условиях растущего антиамериканского настроения в Европе и напряженности, связанной с внешней политикой США, такая ассоциация снизила привлекательность «Фидес» для части электората. Таким образом, трансатлантическая связка правых сил стала фактором электорального риска, а не преимуществом. В-пятых, существенное значение имел сдвиг в восприятии внешнеполитического курса В. Орбана. Его ориентация на Россию, блокирование решений ЕС и критическая риторика по отношению к Украине стали восприниматься как фактор международной изоляции Венгрии, а не как защита суверенитета. В-шестых, важную роль сыграли социально-демографические изменения, в частности активизация молодёжи. До двух третей избирателей младше 30 лет выступали против В. Орбана, а массовая мобилизация городского электората стала одним из ключевых факторов победы оппозиции. II.Перспективы трансформации политического курса Венгрии. На первой большой пресс-конференции после победы на выборах П. Мадьяр обозначил следующие приоритеты: Первоочерёдным приоритетом обозначено скорейшее восстановление доступа Венгрии к средствам Евросоюза, поскольку Европейская комиссия приостановила выделение €17 млрд из €27 млрд, предназначенных для Венгрии, а также не одобрила план Будапешта по кредитному инструменту на сумму €150 млрд, предназначенному для стимулирования оборонного производства в странах блока. Для этого он представил четырёхкомпонентный план, включающий антикоррупционные меры, присоединение к Европейской прокуратуре, восстановление независимости судебной и следственной системы, обеспечение свободы прессы, а также деполитизацию университетов и защиту академической свободы. Вторым важным направлением П. Мадьяр назвал рассмотрение вопроса о присоединении Венгрии к еврозоне. Он связал эту тему с задачей макроэкономической стабилизации, однако подчеркнул, что окончательное решение должно приниматься после оценки состояния бюджета и консультаций с экономическими акторами. В отношении Украины он дал понять, что Будапешт будет стремиться к нормализации двусторонних отношений и готов к политическому диалогу с Киевом. Одновременно он подчеркнул, что Украине нельзя навязывать мир на основе территориальных уступок, но при этом выступил против ускоренного вступления Украины в ЕС в обозримой перспективе. П. Мадьяр также заявил, что поддерживает отказ Венгрии от участия в программе пакета кредитов ЕС в размере €90 млрд для Украины, ссылаясь на плохое бюджетное положение Венгрии. Несмотря на более критичную риторику в адрес Москвы, избранный премьер дал понять, что в энергетической политике Венгрия будет исходить прежде всего из экономической целесообразности. Он заявил о намерении и дальше закупать российские энергоресурсы, если они останутся наиболее дешёвым вариантом, что указывает на сохранение элементов прагматической преемственности даже при общем изменении внешнеполитического тона. По миграционному вопросу П. Мадьяр фактически подтвердил курс на строгий контроль границ. Он выступил против миграционного пакта ЕС, заявил о намерении сохранить пограничное заграждение на южной границе и дал понять, что новое правительство не намерено принимать механизмы распределения нелегальных мигрантов внутри Евросоюза. Было также подчёркнуто, что Венгрия должна решить вопрос о ежедневных штрафах в размере €1 млн, которые ей грозят за несоблюдение предыдущего решения Европейского суда по обращению с мигрантами. Вместе с тем политика Венгрии в ОТГ, вероятнее всего, сохранит институциональную преемственность, однако приобретёт более прагматичный и деполитизированный характер. Будапешт вряд ли откажется от участия в организации, учитывая статус Венгрии как государства-наблюдателя, наличие представительства ОТГ в Будапеште и уже сложившуюся плотную сеть экономических, образовательных и политико-дипломатических контактов. Новый курс будет строиться не на использовании тюркского вектора как символа внешнеполитической альтернативы Брюсселю, а на его функционализации в качестве канала транспортной, инвестиционной, энергетической и образовательной кооперации. В этом смысле Венгрия при П. Мадьяре может сохранить роль европейского партнёра ОТГ, но уже в менее идеологизированной и более согласованной с общеевропейской линией форме. Так, Венгрия переходит от модели «конфронтационного суверенизма» к модели ограниченного проевропейского прагматизма. Во внутренней политике ключевой задачей станет реформирование институционального наследия «Фидес». За годы правления В. Орбана были сформированы устойчивые механизмы контроля от конституционных норм до сети лояльных акторов в экономике и медиа. Даже при наличии конституционного большинства новая власть столкнётся с институциональным сопротивлением. Тем не менее ожидаются реформы судебной системы и восстановление верховенства права, деполитизация медиа и ограничение влияния олигархических структур, антикоррупционные реформы и пересмотр системы государственных контрактов. III. Общеевропейские и международные последствия. Данные выборы можно оценивать как индикатор устойчивости националистической волны в Центральной Европе. Смена власти в Будапеште неизбежно повлечёт перекалибровку политических расчётов для широкого круга акторов. Результаты выборов в Венгрии имеют последствия, выходящие далеко за рамки национального уровня. Во-первых, они означают ослабление правого популистского блока в Европе. В. Орбан являлся ключевой фигурой для евроскептических и националистических сил, включая партии во Франции, Германии и Италии. Его уход из власти снижает их институциональное влияние и меняет конфигурацию транснациональных сетей правых движений. Во-вторых, выборы отражают кризис трансатлантического правого альянса. Поддержка В. Орбана со стороны Администрации Д. Трампа и американских правых не только не помогла, но и стала фактором риска. Это может иметь последствия и для США, где демократы уже интерпретируют результаты выборов как возможный сигнал для внутренней политики. В-третьих, важным является перераспределение сил внутри ЕС. Победа оппозиции усиливает позиции Европейской комиссии и снижает влияние государств, склонных к блокированию решений. Это может ускорить принятие решений по Украине, санкционной политике и вопросам верховенства права. В-четвёртых, последствия для России носят двойственный характер. С одной стороны, Москва лишается одного из своих партнёров внутри ЕС, с другой – прагматичный курс П. Мадьяра и сохраняющаяся энергетическая взаимозависимость означают, что Россия сохранит каналы влияния, пусть и в более ограниченном виде. IV. Значение для Центральной Азии и Узбекистана. Для Центральной Азии сохранение устойчивой либерально-проевропейской линии в ЕС имело бы в целом позитивное значение. Прежде всего это создаёт для стран Центральной Азии более надёжную основу для долгосрочного доступа к грантовым ресурсам, льготному финансированию, технической помощи и инструментам смешанного финансирования, а также повышает вероятность того, что уже заявленные инициативы не будут тормозиться из-за политических споров внутри ЕС. Практически для региона это даёт сразу несколько преимуществ. Во-первых, становится более вероятным бесперебойное продвижение инфраструктурных и логистических проектов, прежде всего по линии Транскаспийского транспортного коридора, который ЕС рассматривает как стратегическое направление диверсификации маршрутов и цепочек поставок. Во-вторых, укрепляется база для финансирования проектов в сфере водного управления, климатической устойчивости и энергетической модернизации: ЕИБ уже объявил о намерении предоставить €365 млн, что должно мобилизовать до €1 млрд инвестиций в устойчивый транспорт, водное хозяйство и климатическую устойчивость в Кыргызстане, Таджикистане и Узбекистане. В-третьих, сохраняется и расширяется европейская поддержка в сфере человеческого капитала через программы «ДАРЬЯ» и «Эрасмус+», что особенно важно для подготовки кадров, университетской мобильности и адаптации экономики региона к новым технологическим требованиям. В совокупности это усиливает международную субъектность Центральной Азии: регион получает возможность взаимодействовать с Брюсселем не как с набором разрозненных государств, а как с более дисциплинированным и ресурсно обеспеченным центром силы, заинтересованным в долгосрочном присутствии в регионе. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Набирающая темпы кампания по выборам в Конгресс США в ноябре т.г. свидетельствует об углубляющейся партийной поляризации и глубокой структурной перегруппировке американской политической системы. Формально Республиканская партия сохраняет контроль над обеими палатами Конгресса и исполнительной властью, но её политические возможности всё в большей степени ограничиваются внутренними разногласиями, ростом общественного недовольства внешнеполитическим курсом администрации и нарастающим социально-экономическим давлением. Одновременно Демократическая партия, несмотря на собственную внутреннюю неоднородность, получает возможность консолидироваться на антитрамповской основе и использовать управленческие просчеты Белого дома как фактор электоральной мобилизации. Особенность текущего периода состоит в том, что борьба развивается одновременно на нескольких уровнях. Первый уровень – межпартийное противостояние между республиканцами и демократами за контроль над Палатой представителей и Сенатом. Второй уровень – внутрипартийная борьба внутри самих республиканцев между протрамповским крылом МАГА, центристами и традиционными консерваторами. Третий уровень – внутреннее перераспределение ролей в Демократической партии между традиционным партийным истеблишментом, умеренными и прогрессивистскими группами левой ориентации. В совокупности это делает выборы в Конгресс не просто соревнованием партийных машин, а ареной более широкого конфликта вокруг будущей конфигурации американской власти. Республиканская партия. Ключевой особенностью современного республиканского лагеря остаётся его высокая зависимость от фигуры Д.Трампа. МАГА в её нынешнем виде представляет собой не классическую идеологическую платформу американского консерватизма, а персонализированную политическую структуру, в которой центральным источником легитимности выступает сам Д.Трамп, его риторика, стиль поведения и способность удерживать мобилизацию наиболее активной части партийного электората. Это обеспечивает республиканцам краткосрочную мобилизационную энергию, но одновременно ослабляет институциональную устойчивость самой партии, поскольку внутрипартийная лояльность всё чаще строится не вокруг устойчивой программы, а вокруг политической преданности лидеру. На этом фоне внутри Республиканской партии всё более отчётливо просматриваются три линии. Первая – собственно протрамповское ядро, готовое поддерживать любые изменения повестки, если они исходят от Д.Трампа. Вторая – более системные консерваторы и партийные прагматики, для которых приоритетом остаются электоральная популярность кандидатов, контроль над Конгрессом и управляемость институтов. Третья – условное пост-трампистское крыло, которое пока не оформилось организационно, но уже связано с вопросом о том, кто сможет унаследовать республиканскую базу после завершения политического цикла Д.Трампа. Именно на пересечении этих векторов и разворачивается основная внутрипартийная борьба. Дополнительным фактором растущей внутри партии напряженности стала иранская кампания, которая обострила противоречие между внешнеполитическими ястребами и электоральными прагматиками внутри администрации и партии. Часть республиканского истеблишмента исходит из того, что ставка на силовую эскалацию демонстрирует решимость и укрепляет образ сильной власти. Другая часть, напротив, связывает войну с ростом внутренних издержек, ухудшением общественных настроений и рисками поражения на выборах в Конгресс. В данном контексте даже осторожное дистанцирование отдельных фигур, таких как вице-президент Д.Вэнс и госсекретарь М.Рубио, от иранской линии следует рассматривать не как единичный эпизод, а как симптом углубляющегося расхождения между идеологической мобилизацией и электоральным расчётом. Серьёзным индикатором этой проблемы стала и кадровая турбулентность в исполнительной власти. Отставка министра внутренней безопасности К.Ноэм показала, что даже наиболее чувствительные и традиционно выигрышные для республиканцев направления, прежде всего миграционная политика и внутренняя безопасность, перестают автоматически работать как ресурс консолидации. Напротив, при наличии скандалов, управленческих сбоев и публичной конфликтности они начинают ассоциироваться с неустойчивостью самой администрации. Для предвыборной кампании это особенно чувствительно, поскольку миграционная тема остаётся одним из важнейших элементов республиканской идентичности. Ещё одним фактором внутрипартийного напряжения стала тарифная политика. Для пространства МАГА протекционизм остаётся важным элементом экономического национализма и символом борьбы за восстановление промышленной базы США. Однако вердикт Верховного суда об отмене введенных Д.Трампом тарифов и требования истцов о возврате значительных сумм, связанных с их применением, показывают, что торговая политика Д.Трампа перестаёт восприниматься исключительно как политический актив. Всё заметнее становится разрыв между мобилизационной выгодой жёсткой тарифной риторики и её реальными административными, правовыми и экономическими последствиями. В результате внутри Республиканской партии усиливается расхождение между сторонниками идеологической лояльности протекционистскому курсу и интересами более прагматичных деловых групп. Демократическая партия. В отличие от республиканцев, кризис демократов носит не персоналистский, а коалиционный характер. В Демократической партии выделяются партийный истеблишмент, умеренные центристы, левых прогрессисты и радикальное крыло, выступающее против корпораций и военных конфликтов. В обычных условиях такая дефрагментация создавала бы существенные трудности для выработки единой стратегии. Тем не менее, сейчас общее неприятие Д.Трампа отодвигает внутренние споры на второй план и объединяет партию в широкую коалицию. Политическая логика демократов строится вокруг нескольких взаимосвязанных направлений. Во-первых, это защита институтов и представление Д.Трампа как фигуры, ускоряющей эрозию традиционных механизмов американской демократии. Во-вторых, это стремление связать внешнеполитический курс Белого дома с внутренними социально-экономическими последствиями, прежде всего с ростом стоимости жизни. В-третьих, это использование антивоенной и антикризисной риторики для мобилизации как умеренных, так и прогрессивных избирателей. За счёт этого демократы получают возможность объединить различные партийные сегменты вокруг общего тезиса: нынешняя администрация увеличивает внешние риски, не предлагая обществу ни устойчивой стратегии, ни внутренней экономической компенсации. При этом внутренние различия внутри Демократической партии не исчезают. Партийный центр и традиционный истеблишмент склонны делать акцент на восстановлении предсказуемости управления, защите правовых норм и институциональном сдерживании администрации. Левое крыло стремится использовать ситуацию для расширения социальной повестки, критики милитаризации внешней политики и давления на корпоративно-финансовые группы. Тем не менее, в краткосрочной перспективе эти различия работают скорее на расширение электорального охвата, чем на дезорганизацию партии. Умеренные и прогрессисты обращаются к разным сегментам избирателя, но в текущем цикле действуют в рамках общей антитрамповской рамки. Иранский кризис как фактор политической поляризации. Ключевым внешним фактором, ускоряющим внутриполитическую конфронтацию, стала война с Ираном. В отличие от традиционной логики «консолидации вокруг флага», военная кампания не привела к росту поддержки администрации. В первые недели конфликта поддержка военных действий стабильно оставалась малой, либо колебалась на уровне, не формирующим устойчивого общественного большинства. В большинстве опросов одобрение военной кампании находилось в диапазоне около 40%, тогда как доля несогласных была существенно выше. При этом наиболее устойчивой характеристикой общественного мнения стала не просто умеренная поддержка, а крайне высокая партийная поляризация отношения к конфликту. Среди республиканцев поддержка удара по Ирану оставалась высокой, тогда как среди демократов преобладало почти единогласное неприятие. Независимые избиратели также чаще занимали критическую или настороженную позицию. Это означает, что конфликт не стал общенациональным вопросом безопасности, способным временно снять партийные противоречия. Напротив, война изначально вошла в американскую политику как поляризующий фактор, усиливающий уже существующие линии раскола между партиями и внутри них. Важным фактором стала проблема стратегической коммуникации: администрации не удалось сформировать в обществе четкое понимание конечных целей кампании. В условиях информационной неопределенности избиратель склонен опираться не на рациональную оценку политического курса, а на базовый уровень доверия к президенту. В результате военные действия воспринимаются значительной частью электората не как консолидирующий фактор, а как рискованный шаг, углубляющий внутренний раскол. Энергетический шок и его электоральные последствия. Наиболее ощутимым каналом превращения внешнего кризиса во внутреннюю политическую проблему стал рост цен на топливо. Энергетический шок в США приобрёл не только макроэкономическое, но и прямое электоральное измерение. Рост стоимости бензина и дизеля быстро затронул как традиционно демократические, так и республиканские, а также колеблющиеся штаты. Особенно важно, что под ударом оказались не только прибрежные регионы, чувствительные к внешним поставкам, но и штаты, от которых во многом зависит исход борьбы за Конгресс. Внешнеполитическая эскалация трансформировалась в сознании граждан в проблему повседневного благосостояния. Для значительной части электората конфликт с Ираном перестал быть вопросом геополитики, превратившись в катализатор инфляции и снижения покупательной способности. Это создает критический вызов для администрации Д.Трампа, чей политический капитал основан на обещании экономической стабильности. Противоречие между внешним курсом и внутренними экономическими приоритетами ставит под угрозу целостность республиканской электоральной базы. Как следствие, Конгресс становится ареной не только соревнования между двумя партиями, но и более сложного конфликта между различными моделей политического развития США. Для республиканцев борьба идёт одновременно за сохранение большинства и за определение того, останется ли партия инструментом персональной мобилизации вокруг Д.Трампа или начнёт возвращаться к более институциональной модели. Для демократов задача состоит не только в получении мандатов, но и в использовании электорального цикла как механизма институционального ограничения Белого дома. Особое значение имеет то обстоятельство, что межпартийная борьба всё чаще переплетается с внутрипартийной. Любое решение администрации по Ирану, тарифам, миграции или кадровым вопросам немедленно отражается не только на отношениях между республиканцами и демократами, но и на балансе сил внутри самих партий. Именно это делает нынешний цикл качественно иным. Он развивается не как борьба двух сравнительно цельных политических блоков, а как множественное наложение внешнего конфликта, внутрипартийного дробления, институциональной перегрузки и общественного недоверия. Таким образом, предвыборная борьба в Конгрессе США в 2026 году отражает не только очередной этап электоральной конкуренции, но и более широкий кризис американской политической системы. На межпартийном уровне она принимает форму столкновения между республиканской моделью персонализированной мобилизации и демократической коалицией институционального сдерживания. На внутрипартийном уровне у республиканцев усиливается конфликт между протрамповским ядром, центром и потенциальными наследниками пост-трампистского периода, тогда как демократы временно сглаживают собственные противоречия за счёт общей антитрамповской консолидации. Иранский кризис, рост цен на топливо, кадровая нестабильность администрации, споры вокруг тарифной политики и предстоящее обновление Конгресса усиливают ощущение управленческой перегрузки американской системы. В этих условиях борьба за Палату представителей и Сенат становится борьбой не только за распределение мандатов, но и за то, какая модель политического управления будет доминировать в США в ближайшие годы. Именно поэтому выборы 2026 года следует рассматривать как один из ключевых рубежей в процессе трансформации американской политики. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В отчете «Занятость и социальные тенденции 2026 года», подготовленном отделом макроэкономической политики и занятости отдела исследований МОТ, раскрывается интересный феномен - как меняется рынок труда в условиях устойчивой экономической ситуации. На первый взгляд, глобальная экономическая система функционирует с удивительной стабильностью. Прогнозируется, что к 2026 году уровень безработицы в мире останется на исторически низком уровне — 4,9%. В традиционном лексиконе экономики XX века это было бы воспринято как триумф. Однако эта «устойчивость» — всего лишь математическая маска, мираж, скрывающий углубляющийся кризис качества рабочих мест и социальной справедливости. Хотя основные показатели говорят о стабильности, реальная ситуация для миллиардов людей определяется «дефицитом достойной работы». В настоящее время мы работаем в условиях «высокой неопределенности», когда нестабильность экономической и торговой политики фактически заморозила прогресс последних двух десятилетий. Наблюдаемая нами устойчивость — это не устойчивость процветающих рынков, а застойное равновесие, когда стремление к улучшению условий труда остановилось. На протяжении полувека общественный договор развитых стран основывался на одном непоколебимом обещании: высшее образование — это ваша защита от экономического устаревания. Генеративный искусственный интеллект (ИИ) не просто пошатнул этот щит; можно сказать, он его разрушает. Мы наблюдаем поразительный парадокс, когда работники с высшим образованием в странах с высоким уровнем дохода сталкиваются с более высокими рисками автоматизации, чем их менее образованные сверстники. Это особенно остро ощущается в возрастной группе 15-24 лет. Молодые выпускники, которые традиционно использовали «начальные» должности как трамплин для высококвалифицированной карьеры, теперь обнаруживают, что эти самые должности автоматизируются. Это больше, чем просто сдвиг на рынке труда; это смерть традиционного меритократического договора. В странах с высоким уровнем дохода специфические профессиональные структуры, основанные на обработке информации и когнитивных рутинах, — это именно те территории, которые сейчас колонизирует ИИ. «Образовательный щит» стал мишенью. Наиболее ужасающее свидетельство застоя в нашем прогрессе можно найти в самой глубокой нищете среди работающего населения. Во всем мире 284 миллиона работников по-прежнему живут менее чем на 3 доллара США в день. «Медленные темпы» прогресса здесь поражают: если в десятилетие до 2015 года уровень крайней нищеты среди работающего населения снизился на 15 процентных пунктов, то за последние десять лет этот прогресс резко замедлился, составив всего 3,1 процентных пункта. Ещё более тревожным является географическое несоответствие этих страданий. В то время как глобальные показатели свидетельствуют о медленном улучшении, доля крайне бедных работающих в странах с низким уровнем дохода фактически выросла на 0,8 процентных пункта в период с 2015 по 2025 год. Эти данные разрушают иллюзию того, что рост на вершине в конечном итоге обеспечит достоинство внизу. «Опираться только на экономический рост недостаточно для достижения значимого прогресса в обеспечении достойной работы», — Гилберт Ф. Хунгбо, Генеральный директор МОТ. Глобальный рынок труда оказался в ловушке двухскоростного демографического кризиса, который еще больше искажает наше понимание «устойчивости». В странах с высоким уровнем дохода рабочая сила сокращается и стареет. Это создает «мираж» стабильности: уровень безработицы в 4,9% поддерживается не за счет резкого роста числа рабочих мест, а за счет структурного сокращения числа доступных работников по мере выхода населения на пенсию. И наоборот, в странах с низким уровнем дохода проживает огромное количество молодых людей. Это должно было бы стать «демографическим дивидендом» — всплеском человеческого потенциала, способным стимулировать ВВП. Вместо этого это упущенная возможность. Слабый рост производительности труда в этих регионах означает, что экономика не может поглотить этот талант на высококвалифицированные должности, оставляя поколение молодых работников с высокими ожиданиями и без реального пути к среднему классу. Пожалуй, самым большим препятствием на пути к глобальной социальной справедливости является «ловушка неформальной занятости», в которую сейчас попадают 2,1 миллиарда работников — 57,7% мировой рабочей силы. Эти люди существуют в экономической тени, лишенные социальной защиты, безопасности на рабочем месте или правовой защиты. Тревожно, что глобальная неформальная занятость растет из-за «эффекта структуры». В настоящее время глобальная занятость быстрее всего растет в Африке и Южной Азии — именно в тех регионах, где неформальная занятость уже является нормой. По мере того, как центр тяжести глобальной рабочей силы смещается в эти регионы, совокупное качество труда снижается. Этот структурный сдвиг действует как якорь, снижая глобальные стандарты, даже когда отдельные страны пытаются модернизироваться. Торговля, некогда являвшаяся основным путем развития для развивающихся стран, стала источником глубокой нестабильности. Неопределенность торговой политики (НТП) теперь представляет собой прямой налог на кошелек работника. Моделирование МОТ показывает, что умеренное увеличение НТП снижает реальную заработную плату как квалифицированных, так и неквалифицированных работников. Воздействие носит географически локализованный характер: потери доходов достигают 0,45% в Юго-Восточной Азии и 0,3% в Европе и Южной Азии. Хотя цифровые услуги открывают редкую нишу для роста — сейчас на них приходится 14,5% мирового экспорта — более широкие возможности для решения этих проблем на рынке труда душатся «невидимой рукой»: растущим государственным долгом. По прогнозам, к 2029 году глобальный государственный долг превысит 100% мирового ВВП. Растущее долговое бремя ограничивает финансовые ресурсы правительств, что, в свою очередь, ограничивает их возможности инвестировать в образование, социальную защиту и программы «социальной справедливости», необходимые для сокращения разрыва в доступности достойной работы . Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что рост ВВП стал неэффективным инструментом, неспособным обеспечить достойное будущее для большинства населения. «Устойчивая» экономика, которая допускает рост бедности среди работающего населения в наиболее уязвимых регионах, в то время как высококвалифицированные выпускники сталкиваются с автоматизацией, не является успешной экономикой; это экономика стагнации. Истинная устойчивость требует смены парадигмы, которая выходит за рамки простого производства и направлена на целенаправленное сокращение дефицита рабочей силы. Мы должны перейти от данных к действиям, признавая, что если наиболее образованные люди сейчас наиболее уязвимы, а наиболее устойчивые экономики наиболее стагнируют, то старые правила больше не действуют. Готовы ли мы к миру, где традиционный путь к успеху стал тупиком, а «невидимая рука» долга — единственное, что остается, чтобы направлять наше финансовое будущее? Следовательно, политика Узбекистана должна сместиться в сторону стратегии, сочетающей реформу образования с меняющимся рынком труда, сосредоточившись на создании высококачественных, формальных и перспективных рабочих мест, а не полагаясь исключительно на меры экономического роста. Правительство должно, в частности, привести высшее образование и профессиональную подготовку в соответствие с преобладающими тенденциями цифровизации и автоматизации, уделяя приоритетное внимание развитию нерутинных, аналитических и технологических компетенций, одновременно принимая меры по смягчению неформальной экономики и расширению социальной защиты. Такой курс действий обосновывается тем, что традиционное образование не гарантирует гарантий занятости, что недостатки в качестве рабочих мест сохраняются, несмотря на стабильные макроэкономические показатели, и что без целенаправленного вмешательства Узбекистан рискует недоиспользовать свой демографический потенциал и столкнуться с аналогичной динамикой стагнации, наблюдаемой в мире. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.