Автор:  Миржахон Файзуллаев , студент УМЭД, стажёр Центра стратегической связности ИПМИ Статья  рассматривает развитие Транскаспийского международного транспортного маршрута не только через призму инфраструктурной модернизации, но и как вопрос цифрового управления, интероперабельности данных и технологического суверенитета. Автор показывает, что ключевым ограничением Среднего коридора остаются не столько физические параметры маршрута, сколько административные задержки, несогласованность цифровых систем, высокая вариативность транзитного времени и отсутствие единой операционной платформы. В этом контексте цифровизация рассматривается как главный фактор повышения конкурентоспособности маршрута, особенно для грузоотправителей, которым важна не только скорость, но и предсказуемость поставок. Особое внимание в статье уделяется роли Центральной Азии, прежде всего Казахстана и Узбекистана, которые уже формируют собственные цифровые решения в сфере логистики и таможенного администрирования. Казахстан представлен как один из лидеров цифровой таможенной инфраструктуры, тогда как Узбекистан продвигает систему E-Permit для электронного обмена разрешительными документами в международных грузоперевозках. Автор подчёркивает, что совмещение этих моделей может стать основой для формирования регионального цифрового каркаса Среднего коридора. В более широком смысле статья ставит вопрос о том, кто будет определять правила будущей евразийской логистики: сами государства Центральной Азии или внешние акторы — Китай, Европейский союз и международные платформенные операторы. Центральный вывод работы заключается в том, что Средний коридор вступает в этап, где конкуренция транспортных маршрутов всё больше превращается в конкуренцию цифровых экосистем, стандартов данных и искусственного интеллекта. Поэтому для региона важно перейти от роли транзитной территории к роли одного из архитекторов цифровой инфраструктуры коридора. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

После распада СССР государства Центральной Азии столкнулись с необходимостью консолидации собственной государственности, определения национальных приоритетов развития и укрепления суверенитета. В этих условиях региональное сотрудничество, несмотря на отдельные инициативы, оставалось второстепенным направлением и не сопровождалось созданием устойчивых механизмов координации. В 2000-е годы региональное сотрудничество существовало фрагментарно, а значительная часть региональной повестки формировалась в рамках инициатив с участием внешних партнеров. В этих условиях роль самих государств Центральной Азии в выработке коллективных региональных подходов оставалась ограниченной. Значительный сдвиг произошел в 2017 году, когда в ходе 72-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН Президент Узбекистана Ш.М. Мирзиёев выступил с инициативой проведения регулярных Консультативных встреч глав государств Центральной Азии. Появление данного формата совпало с растущим пониманием необходимости укрепления внутрирегионального диалога и поиска коллективных подходов к решению общих вызовов. Впоследствии Консультативные встречи стали ключевой площадкой для формирования атмосферы доверия и согласования региональной повестки. В этой связи обозначившиеся результаты в региональном сотрудничестве могут рассматриваться как проявление нарастающей региональной зрелости, отражающей качественное углубление взаимодействия государств Центральной Азии. Данный процесс получил своё институциональное закрепление в рамках системы ООН, найдя отражение в решении Генеральной Ассамблеи ООН от 20 мая 2026 года, когда консенсусом была принята резолюция «Укрепление регионального сотрудничества и экономической интеграции в целях обеспечения устойчивого развития в Центрально-Азиатском регионе». Указанная инициатива была выдвинута Президентом Республики Узбекистан в ходе выступления на общих дебатах 80-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре 2025 года. Документ подчеркивает роль и значение проведения регулярных Консультативных встреч глав государств Центральной Азии, которые за сравнительно короткий период превратились в ключевой механизм политического диалога и координации регионального сотрудничества. С момента запуска данного формата в 2018 г. состоялось 7 Консультативных встреч. Справочно: Первая встреча прошла 15 марта 2018 года в Астане (Казахстан), вторая – 29 ноября 2019 года в Ташкенте (Узбекистан), третья – 6 августа 2021 года в Национальной туристической зоне «Аваза» (Туркменистан), четвертая – 21 июля 2022 года в Чолпон-Ате (Кыргызстан), пятая – 14 сентября 2023 года в Душанбе (Таджикистан), шестая – 9 августа 2024 года в Астане (Казахстан), седьмая – 16 ноября 2025 года в Ташкенте (Узбекистан). В ходе последней встречи к консультативному формату на постоянной основе присоединилась Азербайджанская Республика. Проведение восьмой Консультативной встречи глав государств Центральной Азии намечено на 8 октября 2026 года в Национальной туристической зоне «Аваза» в Туркменистане. Регулярные Консультативные встречи глав государств Центральной Азии способствовали формированию принципиально новой политической атмосферы в регионе, обеспечив переход от разрозненных усилий к более согласованному формату взаимодействия. В результате сформировались условия для выработки единого регионального видения и более полного раскрытия коллективного потенциала, что, в свою очередь, открывает дополнительные возможности для расширения сотрудничества со структурами ООН и другими международными организациями. Усилия по формированию консолидированных подходов стран региона также находят отражение в форматах «Центральная Азия плюс», число которых превысило 10 за последние годы. В этой связи резолюция поощряет углубление экономической интеграции и комплексной взаимосвязанности в Центральной Азии и полноценного использования коллективного потенциала региона в качестве одного из необходимых условий для устойчивого развития и свободного перемещения людей, товаров и услуг. В качестве драйверов роста выделяются промышленная кооперация и укрепление связей между малыми и средними предприятиями региона, что должно стимулировать инновации и создание новых рабочих мест. Документ призывает государства-члены, соответствующие структуры и учреждения ООН расширять поддержку Центральной Азии, гибко подстраивая свои программы под приоритеты, которые определяют сами государства региона для своего дальнейшего процветания. В рамках проработки документа проведена комплексная политико-дипломатическая работа (свыше 10 многосторонних консультаций и многочисленные двусторонние переговоры) по итогам которых была согласована редакция документа, отвечающая принципам универсальности резолюций ООН, а также внешнеполитическим и внешнеэкономическим интересам республики. В результате документ заручился широкой межрегиональной поддержкой. Соавторами резолюции выступили 66 государств, представляющих все основные регионы мира, на 5 континентах. Принятая резолюция отражает качественно новый этап развития регионального сотрудничества в Центральной Азии и может рассматриваться как показатель зрелости региона. Документ свидетельствует о постепенном переходе с национальной повестки к региональным интересам, но без определенных изменений в отношениях между странами региона. Резолюция также демонстрирует роль Республики Узбекистан как государства, способного инициировать и продвигать регионально значимые международные инициативы, формируя тем самым элементы коллективной повестки Центральной Азии на глобальном уровне. Одним из ключевых содержательных сдвигов является трансформация регионального нарратива: от акцента на проблематику рисков и вызовов (Афганистан, экстремизм, миграционные процессы) к вопросам экономической интеграции, торгово-транспортной взаимосвязанности и устойчивого развития. В более широком контексте Центральная Азия постепенно позиционируется не только как объект международной помощи, но и как участник формирования решений глобальной повестки, включая вопросы устойчивого развития, энергетической безопасности и транспортной связанности. В совокупности принятие указанной резолюции свидетельствует о консолидации усилий государств региона по формированию более скоординированного и институционально устойчивого формата взаимодействия в Центральной Азии. Документ фактически закрепляет на уровне Генеральной Ассамблеи ООН формирование новой конфигурации регионального сотрудничества, основанной на усилении взаимосвязанности, институционализации диалога и поэтапном укреплении международной субъектности государств региона. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В статье Ноа Гао, опубликованной на платформе Пекинского клуба международного диалога, рассматривается растущий стратегический вес стран Центральной Азии в меняющемся евразийском порядке. Опираясь на результаты своего визита в Узбекистан, участие во Втором форуме по изучению Китая и Центральной Азии, а также на полевые наблюдения, автор утверждает, что Центральная Азия переходит от положения периферийной «буферной зоны» к роли активного регионального игрока. Особое внимание в статье уделяется Узбекистану и Казахстану как главным двигателям региональных преобразований. В ней выделены рыночные реформы, модернизация промышленности, развитие цифровых технологий, привлечение инвестиций и транспортная связь как ключевые факторы экономического подъема Центральной Азии. Узбекистан представлен как особенно динамичный пример, сочетающий демографический рост, развитие обрабатывающей промышленности, цифровое предпринимательство и все более активную региональную политику. Центральной темой статьи является роль молодежи и новых элит в развитии Центральной Азии. Гао отмечает, что демографический рост региона, расширение системы высшего образования и интернационализация подготовки специалистов формируют новое поколение с сильными глобальными амбициями. В то же время в статье указывается на пробел во взаимодействии Китая с молодыми центральноазиатскими элитами: утверждается, что экономическому присутствию Китая пока не соответствует достаточное влияние в сферах образования, развития талантов и интеллектуальных сетей. В целом статья представляет Центральную Азию как формирующийся центр взаимосвязанности, капитала, технологий и геополитического влияния. В ней утверждается, что будущее значение региона будет определяться не только транспортными коридорами и природными ресурсами, но и цифровой инфраструктурой, финансовыми платформами, искусственным интеллектом, туризмом, культурной дипломатией, а также способностью центральноазиатских государств проводить независимые, многовекторные стратегии. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В статье Насибы Эргашовой, подготовленной под руководством Улугбека Ишанходжаева, рассматривается растущая роль Центральной Азии в глобальной гонке за критически важными минералами и анализируется, как формат «C5+1» стал ключевой платформой для взаимодействия США с регионом. В статье показано, что такие минералы, как уран, медь, литий, вольфрам, редкоземельные элементы и сурьма, уже не являются лишь экономическими ресурсами, а представляют собой стратегические активы, связанные с чистой энергетикой, оборонными технологиями, полупроводниками и безопасностью цепочек поставок. В статье подчеркивается, что с 2022 года политика США в отношении Центральной Азии сместилась от повестки дня, ориентированной преимущественно на вопросы безопасности, в сторону ресурсной дипломатии и диверсификации цепочек поставок. Создание диалога «C5+1» по критически важным минералам, вовлечение Казахстана и Узбекистана в Форум партнерства по безопасности минеральных ресурсов, а также недавние инвестиционные механизмы свидетельствуют о растущем интересе Вашингтона к минеральному потенциалу региона. В то же время в статье подчеркивается, что взаимодействие США сталкивается с серьезными структурными ограничениями. Китай уже занимает доминирующее положение в области переработки и обогащения критически важных минералов, в то время как географическое положение Центральной Азии, ограниченная инфраструктура, риски, связанные с управлением, и инвестиционные барьеры затрудняют масштабное участие Запада. Автор утверждает, что одного дипломатического прогресса недостаточно, если за ним не последуют финансирование, создание перерабатывающих мощностей, геологическая разведка и более надежные механизмы защиты инвестиций. В целом статья представляет Центральную Азию как все более важную арену геоэкономической конкуренции между США и Китаем. В ней делается вывод, что если Вашингтон хочет обеспечить устойчивое присутствие в горнодобывающем секторе региона, ему необходимо перейти от диалога к практической реализации, преобразуя инициативы «C5+1» в конкретные проекты, долгосрочные инвестиции и надежные партнерства в сфере цепочек поставок. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Афганистан занимает доминирующее положение в водной географии Южной Азии. Ледники и снежные поля Гиндукуша питают речные системы, которые текут на восток в сторону Пакистана, делая Афганистан ключевым актором региональной гидрологии. Несмотря на свою экономическую уязвимость и международную изоляцию, правительство Талибана контролирует истоки рек, которые Пакистан не может воспроизвести за счёт альтернативных источников. С момента прихода к власти правительство Талибан всё чаще рассматривает контроль над верховьями рек не только как инструмент развития страны, но и как политический рычаг и средство утверждения суверенитета и оказания давления на Пакистан при отсутствии традиционных дипломатических или экономических инструментов. Во-первых, ситуацию усугубляет тот факт, что ни Афганистан, ни Пакистан не ратифицировали Конвенцию ООН 1997 года о праве несудоходных видов использования международных водотоков. Две страны также никогда не заключали двустороннего соглашения о распределении водных ресурсов, что ещё больше ослабляет институциональную основу сотрудничества. Ситуацию усугубляет тот факт, любое формальное соглашение о распределении водных ресурсов фактически означало бы признание линии Дюранда в качестве законной международной границы - позиции, противоречащей давней политической линии Афганистана, усиленной при Талибане. В-вторых, заявление Талибана в 2025 году о строительстве плотины на реке Кунар, открыто представленное как ответ на давление со стороны Пакистана, сигнализирует о том, что вода превратилась из скрытого раздражителя в активный элемент двустороннего противостояния. Несмотря на то, что Пакистан является государством в нижнем течении реки Кабул, в настоящее время он потребляет большую часть пригодной для использования воды, главным образом из-за давней неспособности Афганистана развивать инфраструктуру в верховьях. Этот баланс становится всё более хрупким по мере того, как Афганистан продвигает строительство 12 плотин, рассчитанных на выработку 1,177 МВт электроэнергии, что может сократить ежегодный приток воды в Пакистан почти на 3, 7 млрд кубометров (на 16–17%), что создаёт серьёзные риски для водной обеспеченности, продовольственной безопасности и экономической стабильности. Афганистан использует воды реки Кабул преимущественно для непосредственного снабжения питьевой водой населённых пунктов вдоль береговой линии. Пакистан направляет эти же воды на масштабные стратегические цели: орошение сельского хозяйства, выработку гидроэнергии на таких объектах, как плотины Варсак и Моманд, а также обеспечение питьевой водой примерно 20 млн. человек, зависящих от системы реки Кабул. Однако, представители Талибана прямо обозначили стратегическую логику своих действий, тогда как некоторые эксперты охарактеризовали воду как «единственное невоенное оружие», доступное в ответ на вмешательство Пакистана во внутренние дела Афганистана. Водная инфраструктура в данном случае больше не рассматривается исключительно как средство достижения водной независимости, но и как инструмент принудительной дипломатии в условиях активного двустороннего противостояния. Тем не менее, необходимо отметить важное ограничение. Финансовые ресурсы Афганистана лимитированы, технический потенциал ослаблен десятилетиями конфликта, а немногие иностранные подрядчики готовы работать под контролем Талибана. Политический сигнал о строительстве плотин пока значительно опережает реальные инженерные возможности на местах. В-третьих, углубляющееся участие Индии в афганской гидроэнергетике превратило двусторонний спор в треугольное геополитическое противостояние. Плотина Салма, вырабатывающая орошающая десятки гектаров земли и обеспечивающая водой население провинции Герат, планируемая плотина Шахтут на одном из притоков реки Кабул ещё больше усилит инфраструктурное влияние Индии в водном секторе Афганистана. Помимо этих проектов, Индия, по сообщениям, обязалась инвестировать в общей сложности около $1 млрд., что оказывает решающее влияние на направление и темпы строительства плотин в условиях ограниченных финансов Кабула. Пакистан, в свою очередь, рассматривает этот жест не как нейтральную помощь, а как стратегию Индии для создания «гидравлического сжатия» с двух сторон, нацеленного на сельскохозяйственную базу южного Пенджаба, Синда и Белуджистана. Причина в том, что в мае 2025 года Индия приостановила действие Договора по водам Инда, поставив под угрозу водную безопасность востока Пакистана, тогда как поддерживаемое Индией строительство плотин в Афганистане оказывает давление с запада. В-четвертых, динамика спора демонстрирует фундаментально саморазрушающий характер для Афганистана. Несмотря на растущую напряжённость, Афганистан остаётся структурно зависимым от Пакистана в поставках основных продуктов питания: почти 80% ключевого импорта из Пакистана составляет собой пшеницу, муку и рис. Эта взаимозависимость создаёт парадокс: любые попытки Афганистана ограничить водные потоки с целью ослабления сельскохозяйственного сектора Пакистана, вероятно, приведут к немедленным негативным последствиям для собственной экономики. Снижение сельскохозяйственного производства в Пакистане вызовет рост цен на продовольствие, что напрямую отразится на афганских рынках из-за их зависимости от импортных товаров первой необходимости. В этом смысле оба государства являются экономическими «заложниками» одной и той же речной системы, а вынужденные стратегии рискуют вызвать взаимную уязвимость, а не одностороннее преимущество. Следовательно, вода не может быть эффективно использована как оружие без значительных саморазрушающих издержек. В-пятых, спор усугубляется растущим воздействием изменения климата, которое постепенно сокращает общий объём доступных водных ресурсов. По данным Программы развития ООН, в 2023 году Афганистан занимал шестое место среди стран, наиболее уязвимых к изменению климата, и четвёртое - по общему уровню риска стихийных бедствий. Эти климатические изменения усугубляются ускоренным таянием ледников в Гиндукуше, которые являются ключевыми источниками системы реки Кабул. В результате общий объём доступной воды сокращается, несмотря на продолжающийся рост спроса из-за роста населения и потребностей сельского хозяйства. Вследствие этого даже незначительные вмешательства в верховьях приобретают повышенную политическую чувствительность, поскольку всё чаще воспринимаются через призму дефицита и экзистенциального риска. Водные отношения между Афганистаном и Пакистаном всё в большей степени определяются структурным дисбалансом, слабой правовой базой и растущей геополитической конкуренцией. То, что когда-то было техническим вопросом, стало политически чувствительной сферой, на которую влияют инфраструктура, внешнее участие и стратегические парадигмы. Несмотря на рост напряжённости, экономическая взаимозависимость и внутренние ограничения Афганистана сдерживают устойчивое одностороннее давление. В результате, хотя водные споры, вероятно, будут усиливать политическую напряжённость и вызывать эпизодические кризисы, маловероятно, что они перерастут в прямой вооружённый конфликт. Скорее, вода выступает катализатором, усиливающим существующее недоверие и региональное соперничество, тогда как взаимная уязвимость повышает цену эскалации, побуждая обе стороны, по крайней мере в долгосрочной перспективе, к компромиссному управлению, а не к открытому противостоянию. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Введение Сотрудничество в сфере безопасности между Россией и афганским Талибаном — это не просто воплощение достижения взаимного понимания в сфере безопасности. Тем не менее истинную важность этого соглашения можно понять, проанализировав время и обстоятельства этого события как для России, так и для правительства Талибана. Хотя Москва постепенно развивает многогранные отношения с Талибаном, сотрудничество в сфере безопасности можно считать вершиной этих отношений; при этом Афганистан вполне способен укрепить стремление России выйти на энергоемкие рынки Южной Азии, предлагая маршруты через свою территорию.  Для Афганистана, однако, военно-техническое сотрудничество представляется наиболее важной темой в контексте постоянно растущей военной угрозы со стороны Пакистана. Более того, «ход» Кабула в сторону России, по-видимому, предполагает нечто большее, чем просто соглашение о безопасности, поскольку сама Россия и дружественные Москве страны Центральной Азии будут поддерживать Афганистан в то время, когда страна находится под растущим давлением со стороны как Пакистана, так и мирового сообщества. Содержание соглашения Недавно, в кулуарах Московской конференции по безопасности, состоявшейся 27 мая 2025 года, Россия и «Талибан» подписали соглашение о «военно-техническом сотрудничестве». Хотя детали подписанного документа не разглашались, на различных платформах циркулировали спекуляции относительно истинного характера этого соглашения. Например, издание «Afghanistan International» сообщило, что «руководитель российского торгового центра в Афганистане заявил, что компании из Татарстана могут ремонтировать и модернизировать военную технику, используемую Талибаном». Соглашение охватывает широкий спектр сотрудничества в области вооружений, военных технологий, лицензий и совместных разработок между Россией и правительством Талибана. Обсуждался также вопрос о возможном доступе Талибана к российской военной технике и системам вооружений. Помимо военной техники, Москва взяла на себя обязательство расширить сотрудничество с «Талибаном» в сферах безопасности, политики, экономики и культуры после официального признания Россией правительства «Талибана» в мае 2025 года. Сергей Шойгу, секретарь Совета безопасности Российской Федерации, также воспользовался этим форумом, чтобы призвать западные страны разморозить активы афганского правительства, хранящиеся в зарубежных банках, представив Россию в качестве противовеса западной политике в отношении Афганистана. По всей видимости, нынешняя встреча стала продолжением работы, заложенной ещё 14 мая 2026 года в ходе регионального совещания по вопросам безопасности в Кыргызстане. Тогда г-н Шойгу охарактеризовал укрепляющиеся отношения между Россией и «Талибаном» как «прагматический диалог» и «полноценное партнёрство», отметив общие проблемы в сфере безопасности. Участие «Талибана» в форуме произошло в особенно деликатный момент, когда пакистанские удары в начале 2026 года уничтожили значительную часть военной инфраструктуры «Талибана», включая боеприпасы стандарта НАТО, унаследованные в 2021 году. В результате запасы боеприпасов «Талибана» были в значительной степени истощены, а оборонный бюджет Кабула, по сообщениям, оставался в состоянии хронического дефицита. Однако острый вопрос мог бы звучать так: «Способна ли Россия выполнить то, что обещает на бумаге?», учитывая довольно богатую историю неспособности Москвы выполнять свои обещания. С одной стороны, затянувшаяся война на Украине затянула военно-промышленный комплекс России на западной границе страны и в конечном итоге ослабила его способность производить достаточное количество оборонной техники, предназначенной для зарубежных рынков. С другой стороны, беспрецедентное количество комплексных западных санкций против российской экономики также оказало огромное влияние на способность страны поставлять военную технику на зарубежные рынки, не говоря уже о потенциальном воздействии политики вторичных санкций на тех, кто осмеливается усиливать зависимость от оборудования, которое Россия могла бы предоставить. Для России это соглашение может стать одной из важнейших опор более широкой концепции Москвы по установлению многоплановых отношений с правительством Талибана. Россия уже давно поддерживает относительно теплые политические и дипломатические отношения, а также хорошие экономические связи с Кабулом. Естественно, отношения в сфере безопасности с «Талибаном», включая военно-техническое сотрудничество, рассматриваются как ключевой аспект этой всеобъемлющей архитектуры взаимоотношений. Более того, Афганистан, проявляющий сильное стремление к налаживанию хороших отношений с Москвой, может также стать важным географическим пространством для реализации стремления России выйти на более широкий энергетический рынок Южной Азии через Афганистан. В связи с этим для России может возникнуть очевидный компромисс. И россиянам предстоит найти баланс между выполнением ведущей роли в укреплении — по крайней мере, на бумаге на данный момент — способности «Талибана» противостоять любой иностранной военной агрессии и ожиданием, что Пакистан даст зеленый свет на экспорт российской энергоресурсов в другие страны Южной Азии через территорию Пакистана. Соответственно, Исламабад может замедлить или даже заблокировать стремление России освоить новый энергетический рынок в Южной Азии. Противостояние Пакистана и Афганистана — толчок к «дипломатии северного направления» Афганистана Стратегия Исламабада в отношении Афганистана, состоящая из сочетания дипломатического и политического давления, по-видимому, претерпевает коренные изменения. До недавнего времени Пакистан отдавал предпочтение дипломатии для решения ряда ключевых вопросов, касающихся Афганистана, даже несмотря на то, что эти проблемы имели фундаментальное значение для Исламабада. К таким проблемам относились терроризм и экстремизм, сепаратизм, пограничные вопросы, беженцы и ряд других областей, таких как торговля и транспортное сообщение. Однако, начиная с октября 2025 года, ситуация начала меняться, когда пакистанские вооруженные силы начали так называемую «Операцию «Кхайбер Сторм»» и подвергли интенсивным бомбардировкам предполагаемые опорные пункты террористов в приграничных провинциях Афганистана.  Необычайный характер того октябрьского наступления на Афганистан, возможно, объясняется явным разочарованием Исламабада в эффективности продолжающихся дипломатических усилий, сопровождавшихся несколькими раундами переговоров с руководством «Талибана» по решению целого ряда вопросов, главным из которых было предотвращение использования «ТТП» территории Афганистана в качестве убежища и опорного пункта для проведения дальнейших атак на Пакистан. В результате пакистанские вооружённые силы взяли все дела в свои руки, поскольку власти в Исламабаде, по-видимому, покончили с продолжением «бесполезных» переговоров с талибами. Таким образом, в настоящее время Пакистан, судя по всему, твёрдо убеждён в том, что военное решение является единственным путем вперёд. Кратковременное военное столкновение между Индией и Пакистаном в мае 2025 года, как утверждается, значительно ободрило Пакистан и побудило его время от времени прибегать к военным средствам для решения самых острых проблем безопасности, возникающих с соседями, в частности с Афганистаном. Опыт воздушных боевых действий с Индией, возможно, создал для пакистанских вооруженных сил весомый прецедент для дальнейшего использования стратегии оказания максимального давления на «ТТП» с целью добиться существенных уступок по таким насущным вопросам, как пограничные споры и проблемы, связанные с «ТТП», в будущем. В результате развитие событий в этом направлении, по-видимому, ещё больше подтолкнуло правительство Талибана к тому, чтобы стать ещё более активным в дипломатии, сочетающейся с поиском развивающегося стратегического союза с альтернативным гарантом безопасности, таким как Москва. Китайско-российские разногласия Невозможно проанализировать соглашение между Россией и Талибаном, не тщательно изучив роль Китая в этой ситуации. На первый взгляд, за последние несколько десятилетий отношения между Китаем и Пакистаном вышли на уровень «всепогодного стратегического партнерства», как это называют обе стороны. В настоящее время безопасность занимает центральное место в этом сотрудничестве, поскольку почти 80 процентов военных закупок Пакистана осуществляется в Китае. Что касается позиции Китая по вопросам безопасности Исламабада в отношениях с соседями, то Китай почти исключительно (как открыто, так и скрытно) выступает на стороне Пакистана. Пекин открыто поддержал Пакистан во время индо-пакистанского столкновения в мае 2025 года, предоставив Исламабаду мощную дипломатическую поддержку в сочетании с, по имеющимся данным, оперативной разведывательной информацией. Хотя Китай, по-видимому, довольно четко признает глубоко укоренившиеся интересы Исламабада в сфере безопасности и геополитики в Афганистане, Пекин также крайне осторожен в вопросе баланса своих экономических и оборонных интересов в этой стране. «Нерушимые» отношения между Китаем и Пакистаном оставляют Кабулу относительно мало вариантов, кроме как обратиться к Москве для создания противовеса чрезвычайно агрессивному Пакистану. Чем больше обостряются отношения между Афганистаном и Пакистаном и перерастают в вооружённый конфликт, тем больше Китай и Россия могут быть вынуждены, вопреки своей воле, вступить в конкуренцию в регионе АТР-Азия. Более того, солидарность Москвы с «Талибаном» и готовность укреплять его потенциал в сфере безопасности могут в долгосрочной перспективе повлиять на её экономические интересы, поскольку Исламабад может практически перекрыть использование своей территории в качестве коридора для транспортировки российских энергоресурсов на рынки Южной Азии. В то же время, однако, Китай должен быть готов к некоторым экономическим потерям в Афганистане из-за своей исключительной поддержки Пакистана. Учитывая, что Пекин уже заключил в Афганистане несколько соглашений о добыче полезных ископаемых, включая литий и медь. Заключение Соглашение о безопасности между Россией и «Талибаном» представляется своевременным и важным событием для обеих сторон. Правительство «Талибана» в Кабуле, по-видимому, нуждается в России не меньше, чем наоборот, поскольку Кабул всё активнее пытается воспользоваться возможностью для постепенного поворота в сторону России и дружественных ей стран Центральной Азии. С точки зрения ожиданий Афганистана, крайне необходимый «зонтик безопасности», который потенциально может обеспечить Россия, представляется весьма важным, учитывая, что растущая враждебность Кабула по отношению к Пакистану может создать угрозу самому существованию правительства «Талибана» в Афганистане. Эта фундаментальная переориентация, по-видимому, вызвана относительно натянутыми отношениями между Афганистаном и Пакистаном. Однако маневр России может повлечь за собой определенные непреднамеренные последствия для Москвы, поскольку Исламабад может затормозить стремление России экспортировать энергоресурсы в другие страны Южной Азии через Афганистан и Пакистан. На этом критическом этапе и Россия, и Афганистан, похоже, идут по тонкой грани, поскольку каждой из сторон есть что потерять в результате этих зарождающихся союзов. Непреднамеренное соперничество между Китаем и Россией разворачивается на более широком фоне, когда Афганистан одновременно становится стратегически важным регионом для всех крупных держав. Россия рассматривает территорию Афганистана как энергетический коридор, в то время как Китай ценит её за неразработанные запасы редкоземельных минералов. Афганистан, долгое время рассматривавшийся как проблема, с которой нужно справляться, незаметно становится центром притяжения амбиций всех крупных держав. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.