Автор: Исламов Боситхон, студент УМЭД, стажёр ИПМИ   8 апреля Соединённые Штаты Америки и Исламская Республика Иран достигли соглашения о временном прекращении огня сроком на две недели после 40-дневного вооружённого противостояния. Президент США Дональд Трамп, равно как и руководство Ирана, отметили значительную роль Пакистана в достижении данного соглашения, подчеркнув эффективность его посреднических усилий в предотвращении дальнейшей эскалации конфликта. В данном контексте возникает закономерный вопрос: почему именно Пакистан, а не другие региональные акторы, такие как Турция или Египет, занял ключевую посредническую позицию между сторонами конфликта?   Отношения Пакистана и Ирана Пакистан и Иран имеют протяжённую общую границу длиной более 900 километров, что объективно обусловливает высокий уровень взаимозависимости в сфере безопасности. Иран стал первым государством, признавшим независимость Пакистана в 1947 году, тогда как Пакистан, в свою очередь, признал Исламскую Республику Иран после Исламской революции. Несмотря на данные исторические связи, двусторонние отношения носили амбивалентный характер. В 1990-е годы государства придерживались различных позиций по афганскому вопросу, что способствовало росту напряжённости. В 2000-е годы наблюдалось постепенное улучшение отношений; однако в январе 2024 года произошёл вооружённый инцидент, в ходе которого стороны обменялись ракетными ударами по территориям друг друга, обосновывая свои действия борьбой с терроризмом. Тем не менее кризис был оперативно деэскалирован, что свидетельствует о наличии эффективных механизмов управления конфликтами. Существенное улучшение отношений произошло в 2025 году на фоне серии региональных кризисов, включая краткосрочную войну между Израилем и Ираном, а также вооружённое противостояние между Индией и Пакистаном. Пакистан занял более чёткую позицию, осудив действия Израиля, в отличие от Индии, сохранившей нейтралитет. Это способствовало укреплению восприятия Пакистана как более предсказуемого и надёжного партнёра для Ирана. Одновременно Пакистан начал демонстрировать сближение с Соединёнными Штатами. В частности, начальник штаба сухопутных войск Пакистана Ассим Мунир посетил Белый дом в июне 2025 года и провёл переговоры с президентом Дональдом Трампом. Кроме того, Пакистан выступил с инициативой выдвижения Трампа на Нобелевскую премию мира. Данная двойственная внешнеполитическая ориентация позволила Пакистану занять уникальную позицию «моста» между Вашингтоном и Тегераном. Ключевым фактором выступает особый дипломатический статус страны: после Исламской революции 1979 года Иран не поддерживает прямых дипломатических отношений с США, и в этих условиях пакистанские дипломатические каналы традиционно использовались для представления интересов Ирана в Соединённых Штатах.   Отношения Пакистана и США: от напряжённости к прагматическому сближению Исторически отношения между США и Пакистаном носили сложный характер. После террористических атак 11 сентября 2001 года Вашингтон неоднократно обвинял Исламабад в недостаточных усилиях по борьбе с терроризмом. Пик напряжённости пришёлся на 2011 год, когда американские силы ликвидировали лидера «Аль-Каиды» Осаму бин Ладена на территории Пакистана без предварительного уведомления пакистанских властей. Тем не менее, начиная с середины 2025 года наблюдается постепенная нормализация отношений, обусловленная прагматическими интересами обеих сторон. Пакистан предпринял ряд шагов навстречу администрации Трампа, что способствовало восстановлению политического диалога.   Стратегическое значение Ближнего Востока для Пакистана: энергетический фактор Ближний Восток имеет критическое значение для Пакистана, прежде всего в энергетической сфере. Более 80% импортируемой нефти поступает из стран региона, включая Саудовскую Аравию, Объединённые Арабские Эмираты и Катар, при этом ключевым транзитным маршрутом является Ормузский пролив. С началом конфликта 28 февраля Иран существенно ограничил морское судоходство через Ормузский пролив, что спровоцировало глобальный энергетический кризис. Для Пакистана последствия оказались особенно тяжёлыми: к началу апреля цены на топливо выросли примерно на 54%, что вызвало масштабные социальные протесты и усилило инфляционное давление. Дополнительным фактором стало соглашение о коллективной безопасности между Пакистаном и Саудовской Аравией, заключённое в сентябре 2025 года, которое по своей сути напоминает принцип коллективной обороны, аналогичный статье 5 НАТО. В условиях ракетных ударов Ирана по территории Саудовской Аравии Пакистан столкнулся с риском прямого вовлечения в конфликт. Такой сценарий мог привести к масштабной эскалации, включая активизацию террористических группировок в приграничных районах Белуджистана и Систана.   Дипломатические инициативы Пакистана Пакистан активно содействовал развитию переговорного процесса. Важным шагом стала инициированная Исламабадом встреча министров иностранных дел Турции, Саудовской Аравии, Египта и Пакистана, направленная на выработку возможных сценариев урегулирования конфликта. Впоследствии заместитель премьер-министра Пакистана Исхак Дар посетил Китай, где стороны разработали комплексный план урегулирования, включающий пять ключевых пунктов, направленных на деэскалацию и стабилизацию ситуации. Достигнутое сторонами примирение предполагается развивать в рамках переговоров в Исламабаде, запланированных на 10 апреля, в которых согласились принять участие все заинтересованные стороны.   Заключение В целом посреднические усилия Пакистана продемонстрировали высокую эффективность в содействии урегулированию конфликта. Благодаря уникальному сочетанию факторов, приемлемых как для американского, так и для иранского руководства, Пакистан выступил в качестве платформы, через которую стороны конфликта смогли осуществлять обмен информацией — то, чего не удалось достичь в ходе предыдущих раундов переговоров в Катаре и Омане. Учитывая экзистенциальное значение конфликта между Ираном и США для самого Пакистана, его руководство действовало активно и решительно, несмотря на значительное давление со стороны обеих сторон. Кроме того, Пакистан сумел вовлечь в дипломатический процесс как региональных, так и глобальных акторов, включая Китай, Саудовскую Аравию, Турцию и Египет. Таким образом, успех посредничества Пакистана обусловлен не только его дипломатическими усилиями, но и уникальным сочетанием стратегических, экономических и геополитических факторов, позволивших ему занять наиболее эффективную посредническую позицию в данной конфигурации конфликта. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В соавторстве с Роксаной Иззатовой, студенткой УМЭД и стажёром ИПМИ Парламентские выборы в Венгрии, состоявшиеся 12 апреля, представляют собой событие, значимость которого определяется не столько весом страны в европейской экономике, на долю которой приходится около 1,1% ВВП ЕС и порядка 2% населения объединения, сколько той системной ролью, которую Венгрия приобрела в европейской политике за шестнадцать лет правления В. Орбана. По данным после подсчёта около 99% голосов, оппозиционная партия «Тиса» под руководством П. Мадьяра получает конституционное большинство в количестве 138 мест из 199 в парламенте, а «Фидес» В. Орбана набирает лишь 55 мест. Высокая мобилизация избирателей и рекордные 79,5% явки стали одним из ключевых факторов столь значительного результата. I. Факторы поражения В. Орбана и трансформации прежней модели. Итоги выборов обусловлены сочетанием внутренних и внешних факторов, которые в совокупности ослабили устойчивость политической системы Виктора Орбана. Во-первых, ключевую роль сыграла антикоррупционная мобилизация. По оценкам независимых исследователей, за годы правления «Фидес» из экономики было выведено порядка €28 млрд в пользу аффилированных с властью структур. Послужив тому, что коррупция стала восприниматься как системная и демонстративная, это снизило доверие даже среди традиционного электората «Фидес». Петер Мадьяр сумел политически капитализировать этот запрос, сделав борьбу с коррупцией центральным элементом кампании. Во-вторых, важным фактором стало экономическое недовольство. Стагнация экономики, рост цен при низком уровне заработной платы, а также ухудшение состояния здравоохранения и образования усилили критические настроения. Это позволило оппозиции сместить фокус кампании с идеологических вопросов на повседневные социально-экономические проблемы. В-третьих, значительную роль сыграла консолидация оппозиции и специфика электоральной системы. В отличие от предыдущих выборов, оппозиционные силы объединились вокруг партии «Тиса», что позволило эффективно использовать систему, ранее адаптированную под доминирование «Фидес». В-четвёртых, важным фактором стал внешнеполитический контекст и «эффект Трампа». Поддержка со стороны Д. Трампа и Д. Вэнса вместо усиления позиций В. Орбана оказалась недостаточно эффективной. В условиях растущего антиамериканского настроения в Европе и напряженности, связанной с внешней политикой США, такая ассоциация снизила привлекательность «Фидес» для части электората. Таким образом, трансатлантическая связка правых сил стала фактором электорального риска, а не преимуществом. В-пятых, существенное значение имел сдвиг в восприятии внешнеполитического курса В. Орбана. Его ориентация на Россию, блокирование решений ЕС и критическая риторика по отношению к Украине стали восприниматься как фактор международной изоляции Венгрии, а не как защита суверенитета. В-шестых, важную роль сыграли социально-демографические изменения, в частности активизация молодёжи. До двух третей избирателей младше 30 лет выступали против В. Орбана, а массовая мобилизация городского электората стала одним из ключевых факторов победы оппозиции. II.Перспективы трансформации политического курса Венгрии. На первой большой пресс-конференции после победы на выборах П. Мадьяр обозначил следующие приоритеты: Первоочерёдным приоритетом обозначено скорейшее восстановление доступа Венгрии к средствам Евросоюза, поскольку Европейская комиссия приостановила выделение €17 млрд из €27 млрд, предназначенных для Венгрии, а также не одобрила план Будапешта по кредитному инструменту на сумму €150 млрд, предназначенному для стимулирования оборонного производства в странах блока. Для этого он представил четырёхкомпонентный план, включающий антикоррупционные меры, присоединение к Европейской прокуратуре, восстановление независимости судебной и следственной системы, обеспечение свободы прессы, а также деполитизацию университетов и защиту академической свободы. Вторым важным направлением П. Мадьяр назвал рассмотрение вопроса о присоединении Венгрии к еврозоне. Он связал эту тему с задачей макроэкономической стабилизации, однако подчеркнул, что окончательное решение должно приниматься после оценки состояния бюджета и консультаций с экономическими акторами. В отношении Украины он дал понять, что Будапешт будет стремиться к нормализации двусторонних отношений и готов к политическому диалогу с Киевом. Одновременно он подчеркнул, что Украине нельзя навязывать мир на основе территориальных уступок, но при этом выступил против ускоренного вступления Украины в ЕС в обозримой перспективе. П. Мадьяр также заявил, что поддерживает отказ Венгрии от участия в программе пакета кредитов ЕС в размере €90 млрд для Украины, ссылаясь на плохое бюджетное положение Венгрии. Несмотря на более критичную риторику в адрес Москвы, избранный премьер дал понять, что в энергетической политике Венгрия будет исходить прежде всего из экономической целесообразности. Он заявил о намерении и дальше закупать российские энергоресурсы, если они останутся наиболее дешёвым вариантом, что указывает на сохранение элементов прагматической преемственности даже при общем изменении внешнеполитического тона. По миграционному вопросу П. Мадьяр фактически подтвердил курс на строгий контроль границ. Он выступил против миграционного пакта ЕС, заявил о намерении сохранить пограничное заграждение на южной границе и дал понять, что новое правительство не намерено принимать механизмы распределения нелегальных мигрантов внутри Евросоюза. Было также подчёркнуто, что Венгрия должна решить вопрос о ежедневных штрафах в размере €1 млн, которые ей грозят за несоблюдение предыдущего решения Европейского суда по обращению с мигрантами. Вместе с тем политика Венгрии в ОТГ, вероятнее всего, сохранит институциональную преемственность, однако приобретёт более прагматичный и деполитизированный характер. Будапешт вряд ли откажется от участия в организации, учитывая статус Венгрии как государства-наблюдателя, наличие представительства ОТГ в Будапеште и уже сложившуюся плотную сеть экономических, образовательных и политико-дипломатических контактов. Новый курс будет строиться не на использовании тюркского вектора как символа внешнеполитической альтернативы Брюсселю, а на его функционализации в качестве канала транспортной, инвестиционной, энергетической и образовательной кооперации. В этом смысле Венгрия при П. Мадьяре может сохранить роль европейского партнёра ОТГ, но уже в менее идеологизированной и более согласованной с общеевропейской линией форме. Так, Венгрия переходит от модели «конфронтационного суверенизма» к модели ограниченного проевропейского прагматизма. Во внутренней политике ключевой задачей станет реформирование институционального наследия «Фидес». За годы правления В. Орбана были сформированы устойчивые механизмы контроля от конституционных норм до сети лояльных акторов в экономике и медиа. Даже при наличии конституционного большинства новая власть столкнётся с институциональным сопротивлением. Тем не менее ожидаются реформы судебной системы и восстановление верховенства права, деполитизация медиа и ограничение влияния олигархических структур, антикоррупционные реформы и пересмотр системы государственных контрактов. III. Общеевропейские и международные последствия. Данные выборы можно оценивать как индикатор устойчивости националистической волны в Центральной Европе. Смена власти в Будапеште неизбежно повлечёт перекалибровку политических расчётов для широкого круга акторов. Результаты выборов в Венгрии имеют последствия, выходящие далеко за рамки национального уровня. Во-первых, они означают ослабление правого популистского блока в Европе. В. Орбан являлся ключевой фигурой для евроскептических и националистических сил, включая партии во Франции, Германии и Италии. Его уход из власти снижает их институциональное влияние и меняет конфигурацию транснациональных сетей правых движений. Во-вторых, выборы отражают кризис трансатлантического правого альянса. Поддержка В. Орбана со стороны Администрации Д. Трампа и американских правых не только не помогла, но и стала фактором риска. Это может иметь последствия и для США, где демократы уже интерпретируют результаты выборов как возможный сигнал для внутренней политики. В-третьих, важным является перераспределение сил внутри ЕС. Победа оппозиции усиливает позиции Европейской комиссии и снижает влияние государств, склонных к блокированию решений. Это может ускорить принятие решений по Украине, санкционной политике и вопросам верховенства права. В-четвёртых, последствия для России носят двойственный характер. С одной стороны, Москва лишается одного из своих партнёров внутри ЕС, с другой – прагматичный курс П. Мадьяра и сохраняющаяся энергетическая взаимозависимость означают, что Россия сохранит каналы влияния, пусть и в более ограниченном виде. IV. Значение для Центральной Азии и Узбекистана. Для Центральной Азии сохранение устойчивой либерально-проевропейской линии в ЕС имело бы в целом позитивное значение. Прежде всего это создаёт для стран Центральной Азии более надёжную основу для долгосрочного доступа к грантовым ресурсам, льготному финансированию, технической помощи и инструментам смешанного финансирования, а также повышает вероятность того, что уже заявленные инициативы не будут тормозиться из-за политических споров внутри ЕС. Практически для региона это даёт сразу несколько преимуществ. Во-первых, становится более вероятным бесперебойное продвижение инфраструктурных и логистических проектов, прежде всего по линии Транскаспийского транспортного коридора, который ЕС рассматривает как стратегическое направление диверсификации маршрутов и цепочек поставок. Во-вторых, укрепляется база для финансирования проектов в сфере водного управления, климатической устойчивости и энергетической модернизации: ЕИБ уже объявил о намерении предоставить €365 млн, что должно мобилизовать до €1 млрд инвестиций в устойчивый транспорт, водное хозяйство и климатическую устойчивость в Кыргызстане, Таджикистане и Узбекистане. В-третьих, сохраняется и расширяется европейская поддержка в сфере человеческого капитала через программы «ДАРЬЯ» и «Эрасмус+», что особенно важно для подготовки кадров, университетской мобильности и адаптации экономики региона к новым технологическим требованиям. В совокупности это усиливает международную субъектность Центральной Азии: регион получает возможность взаимодействовать с Брюсселем не как с набором разрозненных государств, а как с более дисциплинированным и ресурсно обеспеченным центром силы, заинтересованным в долгосрочном присутствии в регионе. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Набирающая темпы кампания по выборам в Конгресс США в ноябре т.г. свидетельствует об углубляющейся партийной поляризации и глубокой структурной перегруппировке американской политической системы. Формально Республиканская партия сохраняет контроль над обеими палатами Конгресса и исполнительной властью, но её политические возможности всё в большей степени ограничиваются внутренними разногласиями, ростом общественного недовольства внешнеполитическим курсом администрации и нарастающим социально-экономическим давлением. Одновременно Демократическая партия, несмотря на собственную внутреннюю неоднородность, получает возможность консолидироваться на антитрамповской основе и использовать управленческие просчеты Белого дома как фактор электоральной мобилизации. Особенность текущего периода состоит в том, что борьба развивается одновременно на нескольких уровнях. Первый уровень – межпартийное противостояние между республиканцами и демократами за контроль над Палатой представителей и Сенатом. Второй уровень – внутрипартийная борьба внутри самих республиканцев между протрамповским крылом МАГА, центристами и традиционными консерваторами. Третий уровень – внутреннее перераспределение ролей в Демократической партии между традиционным партийным истеблишментом, умеренными и прогрессивистскими группами левой ориентации. В совокупности это делает выборы в Конгресс не просто соревнованием партийных машин, а ареной более широкого конфликта вокруг будущей конфигурации американской власти. Республиканская партия. Ключевой особенностью современного республиканского лагеря остаётся его высокая зависимость от фигуры Д.Трампа. МАГА в её нынешнем виде представляет собой не классическую идеологическую платформу американского консерватизма, а персонализированную политическую структуру, в которой центральным источником легитимности выступает сам Д.Трамп, его риторика, стиль поведения и способность удерживать мобилизацию наиболее активной части партийного электората. Это обеспечивает республиканцам краткосрочную мобилизационную энергию, но одновременно ослабляет институциональную устойчивость самой партии, поскольку внутрипартийная лояльность всё чаще строится не вокруг устойчивой программы, а вокруг политической преданности лидеру. На этом фоне внутри Республиканской партии всё более отчётливо просматриваются три линии. Первая – собственно протрамповское ядро, готовое поддерживать любые изменения повестки, если они исходят от Д.Трампа. Вторая – более системные консерваторы и партийные прагматики, для которых приоритетом остаются электоральная популярность кандидатов, контроль над Конгрессом и управляемость институтов. Третья – условное пост-трампистское крыло, которое пока не оформилось организационно, но уже связано с вопросом о том, кто сможет унаследовать республиканскую базу после завершения политического цикла Д.Трампа. Именно на пересечении этих векторов и разворачивается основная внутрипартийная борьба. Дополнительным фактором растущей внутри партии напряженности стала иранская кампания, которая обострила противоречие между внешнеполитическими ястребами и электоральными прагматиками внутри администрации и партии. Часть республиканского истеблишмента исходит из того, что ставка на силовую эскалацию демонстрирует решимость и укрепляет образ сильной власти. Другая часть, напротив, связывает войну с ростом внутренних издержек, ухудшением общественных настроений и рисками поражения на выборах в Конгресс. В данном контексте даже осторожное дистанцирование отдельных фигур, таких как вице-президент Д.Вэнс и госсекретарь М.Рубио, от иранской линии следует рассматривать не как единичный эпизод, а как симптом углубляющегося расхождения между идеологической мобилизацией и электоральным расчётом. Серьёзным индикатором этой проблемы стала и кадровая турбулентность в исполнительной власти. Отставка министра внутренней безопасности К.Ноэм показала, что даже наиболее чувствительные и традиционно выигрышные для республиканцев направления, прежде всего миграционная политика и внутренняя безопасность, перестают автоматически работать как ресурс консолидации. Напротив, при наличии скандалов, управленческих сбоев и публичной конфликтности они начинают ассоциироваться с неустойчивостью самой администрации. Для предвыборной кампании это особенно чувствительно, поскольку миграционная тема остаётся одним из важнейших элементов республиканской идентичности. Ещё одним фактором внутрипартийного напряжения стала тарифная политика. Для пространства МАГА протекционизм остаётся важным элементом экономического национализма и символом борьбы за восстановление промышленной базы США. Однако вердикт Верховного суда об отмене введенных Д.Трампом тарифов и требования истцов о возврате значительных сумм, связанных с их применением, показывают, что торговая политика Д.Трампа перестаёт восприниматься исключительно как политический актив. Всё заметнее становится разрыв между мобилизационной выгодой жёсткой тарифной риторики и её реальными административными, правовыми и экономическими последствиями. В результате внутри Республиканской партии усиливается расхождение между сторонниками идеологической лояльности протекционистскому курсу и интересами более прагматичных деловых групп. Демократическая партия. В отличие от республиканцев, кризис демократов носит не персоналистский, а коалиционный характер. В Демократической партии выделяются партийный истеблишмент, умеренные центристы, левых прогрессисты и радикальное крыло, выступающее против корпораций и военных конфликтов. В обычных условиях такая дефрагментация создавала бы существенные трудности для выработки единой стратегии. Тем не менее, сейчас общее неприятие Д.Трампа отодвигает внутренние споры на второй план и объединяет партию в широкую коалицию. Политическая логика демократов строится вокруг нескольких взаимосвязанных направлений. Во-первых, это защита институтов и представление Д.Трампа как фигуры, ускоряющей эрозию традиционных механизмов американской демократии. Во-вторых, это стремление связать внешнеполитический курс Белого дома с внутренними социально-экономическими последствиями, прежде всего с ростом стоимости жизни. В-третьих, это использование антивоенной и антикризисной риторики для мобилизации как умеренных, так и прогрессивных избирателей. За счёт этого демократы получают возможность объединить различные партийные сегменты вокруг общего тезиса: нынешняя администрация увеличивает внешние риски, не предлагая обществу ни устойчивой стратегии, ни внутренней экономической компенсации. При этом внутренние различия внутри Демократической партии не исчезают. Партийный центр и традиционный истеблишмент склонны делать акцент на восстановлении предсказуемости управления, защите правовых норм и институциональном сдерживании администрации. Левое крыло стремится использовать ситуацию для расширения социальной повестки, критики милитаризации внешней политики и давления на корпоративно-финансовые группы. Тем не менее, в краткосрочной перспективе эти различия работают скорее на расширение электорального охвата, чем на дезорганизацию партии. Умеренные и прогрессисты обращаются к разным сегментам избирателя, но в текущем цикле действуют в рамках общей антитрамповской рамки. Иранский кризис как фактор политической поляризации. Ключевым внешним фактором, ускоряющим внутриполитическую конфронтацию, стала война с Ираном. В отличие от традиционной логики «консолидации вокруг флага», военная кампания не привела к росту поддержки администрации. В первые недели конфликта поддержка военных действий стабильно оставалась малой, либо колебалась на уровне, не формирующим устойчивого общественного большинства. В большинстве опросов одобрение военной кампании находилось в диапазоне около 40%, тогда как доля несогласных была существенно выше. При этом наиболее устойчивой характеристикой общественного мнения стала не просто умеренная поддержка, а крайне высокая партийная поляризация отношения к конфликту. Среди республиканцев поддержка удара по Ирану оставалась высокой, тогда как среди демократов преобладало почти единогласное неприятие. Независимые избиратели также чаще занимали критическую или настороженную позицию. Это означает, что конфликт не стал общенациональным вопросом безопасности, способным временно снять партийные противоречия. Напротив, война изначально вошла в американскую политику как поляризующий фактор, усиливающий уже существующие линии раскола между партиями и внутри них. Важным фактором стала проблема стратегической коммуникации: администрации не удалось сформировать в обществе четкое понимание конечных целей кампании. В условиях информационной неопределенности избиратель склонен опираться не на рациональную оценку политического курса, а на базовый уровень доверия к президенту. В результате военные действия воспринимаются значительной частью электората не как консолидирующий фактор, а как рискованный шаг, углубляющий внутренний раскол. Энергетический шок и его электоральные последствия. Наиболее ощутимым каналом превращения внешнего кризиса во внутреннюю политическую проблему стал рост цен на топливо. Энергетический шок в США приобрёл не только макроэкономическое, но и прямое электоральное измерение. Рост стоимости бензина и дизеля быстро затронул как традиционно демократические, так и республиканские, а также колеблющиеся штаты. Особенно важно, что под ударом оказались не только прибрежные регионы, чувствительные к внешним поставкам, но и штаты, от которых во многом зависит исход борьбы за Конгресс. Внешнеполитическая эскалация трансформировалась в сознании граждан в проблему повседневного благосостояния. Для значительной части электората конфликт с Ираном перестал быть вопросом геополитики, превратившись в катализатор инфляции и снижения покупательной способности. Это создает критический вызов для администрации Д.Трампа, чей политический капитал основан на обещании экономической стабильности. Противоречие между внешним курсом и внутренними экономическими приоритетами ставит под угрозу целостность республиканской электоральной базы. Как следствие, Конгресс становится ареной не только соревнования между двумя партиями, но и более сложного конфликта между различными моделей политического развития США. Для республиканцев борьба идёт одновременно за сохранение большинства и за определение того, останется ли партия инструментом персональной мобилизации вокруг Д.Трампа или начнёт возвращаться к более институциональной модели. Для демократов задача состоит не только в получении мандатов, но и в использовании электорального цикла как механизма институционального ограничения Белого дома. Особое значение имеет то обстоятельство, что межпартийная борьба всё чаще переплетается с внутрипартийной. Любое решение администрации по Ирану, тарифам, миграции или кадровым вопросам немедленно отражается не только на отношениях между республиканцами и демократами, но и на балансе сил внутри самих партий. Именно это делает нынешний цикл качественно иным. Он развивается не как борьба двух сравнительно цельных политических блоков, а как множественное наложение внешнего конфликта, внутрипартийного дробления, институциональной перегрузки и общественного недоверия. Таким образом, предвыборная борьба в Конгрессе США в 2026 году отражает не только очередной этап электоральной конкуренции, но и более широкий кризис американской политической системы. На межпартийном уровне она принимает форму столкновения между республиканской моделью персонализированной мобилизации и демократической коалицией институционального сдерживания. На внутрипартийном уровне у республиканцев усиливается конфликт между протрамповским ядром, центром и потенциальными наследниками пост-трампистского периода, тогда как демократы временно сглаживают собственные противоречия за счёт общей антитрамповской консолидации. Иранский кризис, рост цен на топливо, кадровая нестабильность администрации, споры вокруг тарифной политики и предстоящее обновление Конгресса усиливают ощущение управленческой перегрузки американской системы. В этих условиях борьба за Палату представителей и Сенат становится борьбой не только за распределение мандатов, но и за то, какая модель политического управления будет доминировать в США в ближайшие годы. Именно поэтому выборы 2026 года следует рассматривать как один из ключевых рубежей в процессе трансформации американской политики. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В отчете «Занятость и социальные тенденции 2026 года», подготовленном отделом макроэкономической политики и занятости отдела исследований МОТ, раскрывается интересный феномен - как меняется рынок труда в условиях устойчивой экономической ситуации. На первый взгляд, глобальная экономическая система функционирует с удивительной стабильностью. Прогнозируется, что к 2026 году уровень безработицы в мире останется на исторически низком уровне — 4,9%. В традиционном лексиконе экономики XX века это было бы воспринято как триумф. Однако эта «устойчивость» — всего лишь математическая маска, мираж, скрывающий углубляющийся кризис качества рабочих мест и социальной справедливости. Хотя основные показатели говорят о стабильности, реальная ситуация для миллиардов людей определяется «дефицитом достойной работы». В настоящее время мы работаем в условиях «высокой неопределенности», когда нестабильность экономической и торговой политики фактически заморозила прогресс последних двух десятилетий. Наблюдаемая нами устойчивость — это не устойчивость процветающих рынков, а застойное равновесие, когда стремление к улучшению условий труда остановилось. На протяжении полувека общественный договор развитых стран основывался на одном непоколебимом обещании: высшее образование — это ваша защита от экономического устаревания. Генеративный искусственный интеллект (ИИ) не просто пошатнул этот щит; можно сказать, он его разрушает. Мы наблюдаем поразительный парадокс, когда работники с высшим образованием в странах с высоким уровнем дохода сталкиваются с более высокими рисками автоматизации, чем их менее образованные сверстники. Это особенно остро ощущается в возрастной группе 15-24 лет. Молодые выпускники, которые традиционно использовали «начальные» должности как трамплин для высококвалифицированной карьеры, теперь обнаруживают, что эти самые должности автоматизируются. Это больше, чем просто сдвиг на рынке труда; это смерть традиционного меритократического договора. В странах с высоким уровнем дохода специфические профессиональные структуры, основанные на обработке информации и когнитивных рутинах, — это именно те территории, которые сейчас колонизирует ИИ. «Образовательный щит» стал мишенью. Наиболее ужасающее свидетельство застоя в нашем прогрессе можно найти в самой глубокой нищете среди работающего населения. Во всем мире 284 миллиона работников по-прежнему живут менее чем на 3 доллара США в день. «Медленные темпы» прогресса здесь поражают: если в десятилетие до 2015 года уровень крайней нищеты среди работающего населения снизился на 15 процентных пунктов, то за последние десять лет этот прогресс резко замедлился, составив всего 3,1 процентных пункта. Ещё более тревожным является географическое несоответствие этих страданий. В то время как глобальные показатели свидетельствуют о медленном улучшении, доля крайне бедных работающих в странах с низким уровнем дохода фактически выросла на 0,8 процентных пункта в период с 2015 по 2025 год. Эти данные разрушают иллюзию того, что рост на вершине в конечном итоге обеспечит достоинство внизу. «Опираться только на экономический рост недостаточно для достижения значимого прогресса в обеспечении достойной работы», — Гилберт Ф. Хунгбо, Генеральный директор МОТ. Глобальный рынок труда оказался в ловушке двухскоростного демографического кризиса, который еще больше искажает наше понимание «устойчивости». В странах с высоким уровнем дохода рабочая сила сокращается и стареет. Это создает «мираж» стабильности: уровень безработицы в 4,9% поддерживается не за счет резкого роста числа рабочих мест, а за счет структурного сокращения числа доступных работников по мере выхода населения на пенсию. И наоборот, в странах с низким уровнем дохода проживает огромное количество молодых людей. Это должно было бы стать «демографическим дивидендом» — всплеском человеческого потенциала, способным стимулировать ВВП. Вместо этого это упущенная возможность. Слабый рост производительности труда в этих регионах означает, что экономика не может поглотить этот талант на высококвалифицированные должности, оставляя поколение молодых работников с высокими ожиданиями и без реального пути к среднему классу. Пожалуй, самым большим препятствием на пути к глобальной социальной справедливости является «ловушка неформальной занятости», в которую сейчас попадают 2,1 миллиарда работников — 57,7% мировой рабочей силы. Эти люди существуют в экономической тени, лишенные социальной защиты, безопасности на рабочем месте или правовой защиты. Тревожно, что глобальная неформальная занятость растет из-за «эффекта структуры». В настоящее время глобальная занятость быстрее всего растет в Африке и Южной Азии — именно в тех регионах, где неформальная занятость уже является нормой. По мере того, как центр тяжести глобальной рабочей силы смещается в эти регионы, совокупное качество труда снижается. Этот структурный сдвиг действует как якорь, снижая глобальные стандарты, даже когда отдельные страны пытаются модернизироваться. Торговля, некогда являвшаяся основным путем развития для развивающихся стран, стала источником глубокой нестабильности. Неопределенность торговой политики (НТП) теперь представляет собой прямой налог на кошелек работника. Моделирование МОТ показывает, что умеренное увеличение НТП снижает реальную заработную плату как квалифицированных, так и неквалифицированных работников. Воздействие носит географически локализованный характер: потери доходов достигают 0,45% в Юго-Восточной Азии и 0,3% в Европе и Южной Азии. Хотя цифровые услуги открывают редкую нишу для роста — сейчас на них приходится 14,5% мирового экспорта — более широкие возможности для решения этих проблем на рынке труда душатся «невидимой рукой»: растущим государственным долгом. По прогнозам, к 2029 году глобальный государственный долг превысит 100% мирового ВВП. Растущее долговое бремя ограничивает финансовые ресурсы правительств, что, в свою очередь, ограничивает их возможности инвестировать в образование, социальную защиту и программы «социальной справедливости», необходимые для сокращения разрыва в доступности достойной работы . Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что рост ВВП стал неэффективным инструментом, неспособным обеспечить достойное будущее для большинства населения. «Устойчивая» экономика, которая допускает рост бедности среди работающего населения в наиболее уязвимых регионах, в то время как высококвалифицированные выпускники сталкиваются с автоматизацией, не является успешной экономикой; это экономика стагнации. Истинная устойчивость требует смены парадигмы, которая выходит за рамки простого производства и направлена на целенаправленное сокращение дефицита рабочей силы. Мы должны перейти от данных к действиям, признавая, что если наиболее образованные люди сейчас наиболее уязвимы, а наиболее устойчивые экономики наиболее стагнируют, то старые правила больше не действуют. Готовы ли мы к миру, где традиционный путь к успеху стал тупиком, а «невидимая рука» долга — единственное, что остается, чтобы направлять наше финансовое будущее? Следовательно, политика Узбекистана должна сместиться в сторону стратегии, сочетающей реформу образования с меняющимся рынком труда, сосредоточившись на создании высококачественных, формальных и перспективных рабочих мест, а не полагаясь исключительно на меры экономического роста. Правительство должно, в частности, привести высшее образование и профессиональную подготовку в соответствие с преобладающими тенденциями цифровизации и автоматизации, уделяя приоритетное внимание развитию нерутинных, аналитических и технологических компетенций, одновременно принимая меры по смягчению неформальной экономики и расширению социальной защиты. Такой курс действий обосновывается тем, что традиционное образование не гарантирует гарантий занятости, что недостатки в качестве рабочих мест сохраняются, несмотря на стабильные макроэкономические показатели, и что без целенаправленного вмешательства Узбекистан рискует недоиспользовать свой демографический потенциал и столкнуться с аналогичной динамикой стагнации, наблюдаемой в мире. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В данном аналитическом обзоре рассматривается историческая эволюция и современное состояние глобального инвестиционного климата, а также показывается, как концепция инвестиций развивалась от классической экономической мысли до современных подходов, ориентированных на инновации, риск и качество институциональной среды. Опираясь на идеи Адама Смита, Дэвида Рикардо, Джона Мейнарда Кейнса, Йозефа Шумпетера и Пола Ромера, исследование помещает современные инвестиционные тенденции в более широкие теоретические рамки и демонстрирует, как традиционные представления о распределении капитала были переосмыслены в свете реалий современной мировой экономики. Центральным предметом обзора является трансформация глобальных потоков прямых иностранных инвестиций в период с 2019 по 2025 год. Используя данные ЮНКТАД, автор анализирует, как пандемия COVID-19, геополитическая напряженность, высокие процентные ставки, протекционистские тенденции и глобальная неопределенность повлияли на поведение инвесторов. В обзоре подчеркивается, что, хотя инвестиционные потоки продемонстрировали признаки восстановления после пандемического шока, это восстановление остается неравномерным, неустойчивым и весьма чувствительным к политическим и экономическим потрясениям. В исследовании также уделяется особое внимание изменению региональных и отраслевых моделей инвестирования. Оно показывает, что развивающиеся экономики, особенно в Азии, играют все более важную роль в привлечении глобального капитала, в то время как зеленая энергетика, цифровые технологии, ИКТ и инновационно-ориентированные секторы занимают все более видное место в процессе принятия инвестиционных решений. В этом контексте принципы ESG представлены не как второстепенный фактор, а как все более важный определяющий фактор долгосрочной инвестиционной привлекательности и глобальной конкурентоспособности. В заключение в аналитической записке утверждается, что улучшение глобального инвестиционного климата требует комплексного подхода, основанного на правовой стабильности, макроэкономической предсказуемости, институциональном доверии, технологической готовности и стратегиях устойчивого развития. В ней предлагаются практические рекомендации для государств, международных организаций и инвесторов, при этом подчеркивается, что будущее глобальных инвестиций будет зависеть не только от доступности капитала, но и от способности создавать надежные, инновационные и устойчивые экономические условия. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Авторы: Шохруххон Бехзодий и Сарварбек Тураев, студенты УМЭД, стажёры ИПМИ   I. Власть без цели Соединённые Штаты Америки сохраняют статус наиболее мощного государства в современной международной системе по совокупности ключевых параметров. Военный бюджет страны в 2025 году составил около 850 миллиардов долларов, что превышает совокупные расходы следующих девяти государств мира. США располагают приблизительно 750 военными базами за рубежом, обладают единственным в мире авианосным флотом, способным одновременно действовать во всех океанах, а также вооружёнными силами с развитой логистической инфраструктурой, обеспечивающей возможность глобальной проекции силы. Вместе с тем данная концентрация ресурсов актуализирует фундаментальный вопрос: по какой причине государство, обладающее столь значительным военным и экономическим потенциалом, систематически не достигает заявленных стратегических целей? Утрата Соединёнными Штатами части глобального влияния обусловлена не столько усилением конкурентов, сколько внутренней неспособностью конвертировать имеющийся потенциал в устойчивые стратегические результаты. Данная проблема носит институциональный характер и воспроизводится вне зависимости от партийной принадлежности администрации. Военная мощь нередко применяется вне рамок целостной политической стратегии; экономическое давление подрывает те зависимости, которые ранее обеспечивали устойчивость американского влияния; дипломатические обязательства утрачивают предсказуемость, снижая уровень доверия со стороны партнёров. Союзнические отношения, традиционно выступавшие мультипликатором американской силы, трансформируются в асимметричные модели взаимодействия, всё чаще воспринимаемые как принуждение. Одновременно внутренняя политическая система, характеризующаяся ограниченной способностью к обеспечению стратегической преемственности, делает долгосрочные обязательства США структурно ненадежными. С начала 2000-х годов Соединённые Штаты осуществили ряд масштабных военных операций в Афганистане, Ираке, Ливии и Сирии. Совокупные прямые расходы на данные конфликты превысили несколько триллионов долларов. Их результаты демонстрируют воспроизводящую закономерность: Афганистан в кратчайшие сроки после вывода американских войск вернулся под контроль движения «Талибан»; Ирак трансформировался в пространство усиленного иранского влияния, во многом возросшего вследствие американского вмешательства; Ливия распалась на конкурирующие вооружённые формирования; Сирия длительное время оставалась де-факто разделённой между внешними акторами, включая Россию, Иран и Турцию. Данная закономерность не может быть объяснена исключительно тактическими просчетами или неблагоприятным стечением обстоятельств и, следовательно, носит структурный характер. Американские вооружённые силы демонстрируют высокую эффективность на оперативно-тактическом уровне, обеспечивая быстрое достижение военных целей, включая нейтрализацию противника и контроль над территорией. Однако военная победа и политическая стабилизация представляют собой принципиально различные задачи. Военная сила способна разрушать государственные институты, но не обеспечивает их устойчивого воспроизводства. Именно это противоречие системно проявляется в каждом из указанных конфликтов. Существенное значение имеет правовое измерение данной проблемы. Конституционная модель США изначально предполагала разделение полномочий в сфере применения силы между законодательной и исполнительной ветвями власти: Конгресс наделен правом объявления войны, тогда как президент осуществляет ее ведение. Однако на практике данная система претерпела значительную трансформацию. Ключевым этапом стала Резолюция о военных полномочиях 1973 года, принятая по итогам войны во Вьетнаме с целью восстановления контроля Конгресса над решениями о применении силы. Резолюция предусматривала обязанность президента прекратить несанкционированные военные действия в течение 60 дней при отсутствии одобрения Конгресса. Несмотря на формальную институциональную логичность, данный механизм был последовательно нивелирован посредством правовых интерпретаций, выработанных администрациями обеих партий. Администрация Рейгана квалифицировала удары по иранским судам в Персидском заливе (1987–1988 гг.) как «единичные события», не подпадающие под действие резолюции. Администрация Обамы утверждала, что продолжительные бомбардировки Ливии не относятся к категории «боевых действий» в её формально-юридическом смысле. Администрация Байдена обосновывала военную кампанию против хуситов в Йемене отсутствием необходимости санкции Конгресса, ссылаясь на характер угрозы. Таким образом, каждая последующая администрация не отменяла, а расширяла интерпретационные рамки, сформированные предшественниками, что привело к кумулятивной трансформации институциональной практики. В результате сформировалась система, в рамках которой инициирование военных действий возможно без парламентских дебатов, без четкого определения критериев успеха и без институционализированной ответственности за результат. Проблема, таким образом, заключается не в действиях отдельных политических акторов, а в постепенной трансформации институциональной архитектуры, изначально предназначенной для обеспечения взвешенности решений в сфере применения силы. Данная институциональная конфигурация предопределяет характер практических результатов. Военные кампании, начинаемые в условиях ограниченного политического консенсуса и отсутствия четко сформулированных стратегических целей, с высокой вероятностью характеризуются низкой управляемостью, затрудненным завершением и отсутствием системной постконфликтной рефлексии. Именно такие характеристики демонстрирует совокупный опыт американских интервенций последних двух десятилетий. II. Идеологический сдвиг: от международного лидерства к транзакционализму На протяжении большей части послевоенного периода Соединённые Штаты обосновывали свое глобальное присутствие концепцией, выходящей за рамки чистого национального интереса. Либеральный международный порядок, архитектором которого выступил Вашингтон, строился на допущении, что открытые рынки, многосторонние институты и система коллективной безопасности отвечают интересам как США, так и их партнёров. Эта взаимовыгодная логика обеспечивала американскому лидерству определённую степень легитимности в глазах остального мира. Нынешний подход разрывает с этой традицией принципиально. Внешняя политика США все отчетливее строится по модели, которую можно охарактеризовать как «трансакциональный экстрактивизм», где каждое международное взаимодействие оценивается с точки зрения того, что Вашингтон получает немедленно, а не того, какой долгосрочный стратегический порядок оно поддерживает. Союзники воспринимаются не как партнеры по системе коллективной безопасности, а как должники, обязанные платить за предоставляемую защиту. Международные институты рассматриваются преимущественно как ограничения, а не как инструменты. Многосторонние форматы заменяются двусторонними переговорами, где структурное превосходство США гарантирует асимметричный результат. Необходимо сделать существенную оговорку. Критика прежней мультилатеральной модели не лишена оснований. Глобальные климатические механизмы систематически не достигали заявленных целей при нарастающих выбросах. ВТО оказалась не способна дисциплинировать субсидиарную политику Китая. МАГАТЭ не предотвратило ядерную экспансию Ирана и Северной Кореи. Ставка 1990-х и 2000-х годов на то, что глубокая интеграция Китая в мировую экономику трансформирует его политическое поведение, обнаружила свою стратегическую наивность. В этом смысле запрос на переосмысление международной архитектуры имеет под собой реальные основания. Вместе с тем существует принципиальная разница между реформой инструментов и их уничтожением. Институты, альянсы и нормы, которые США выстраивали в течение восьми десятилетий, представляли собой не бремя, а мультипликатор американской силы. Они позволяли Вашингтону формировать международную повестку, не прибегая всякий раз к прямому принуждению. Отказываясь от этих инструментов ради краткосрочных тактических выгод, США не освобождают себя от ограничений, но добровольно демонтирует архитектуру собственного влияния. III. Эрозия альянсов и ослабленная дипломатия Совокупная мощь альянсной системы США исторически значительно превосходила то, что страна могла достичь в одностороннем порядке. НАТО, двусторонние соглашения о безопасности в Азиатско-Тихоокеанском регионе, партнёрства на Ближнем Востоке, и всё это формировало глобальную сеть, обеспечивающую Вашингтону постоянное присутствие, разведывательный обмен, логистическую поддержку и политическую легитимность в масштабах, недостижимых для любого конкурента. Нынешний вектор взаимодействия с союзниками разрушает эту модель. Вопрос распределения расходов внутри НАТО был переформулирован из дискуссии о совместной ответственности в ультиматум: платите больше, или мы пересмотрим свои обязательства. Подобный язык трансформирует союз коллективной безопасности в нечто, напоминающее систему коммерческого покровительства, где защита предоставляется в обмен на финансовый взнос, а не на основе общих ценностей и стратегических интересов. Последствия не заставили себя ждать. Канада, связанная с США наиболее глубокими торговыми, разведывательными и оборонными связями в западном мире, открыто переориентирует свою внешнеэкономическую стратегию. Нынешнее правительство взяло курс на диверсификацию торговых партнеров, заключило новые соглашения с Индонезией и Индией, а также предприняло дипломатическое сближение с Пекином. Это не идеологический разрыв. Это прагматическая реакция государства, убедившегося в ненадежности своего главного партнера. Европа демонстрирует аналогичную динамику. Государства НАТО действительно наращивают оборонные расходы, и с 2019 года их совокупный объем вырос более чем на 100%, главным образом за счет стран восточного фланга. Однако это наращивание не является выражением доверия к американским гарантиям, а ответом на их очевидную ненадежность. Европейские правительства вооружаются, поскольку не могут позволить себе рассчитывать на Вашингтон. На дипломатическом фронте картина не лучше. По Украине обещание завершить войну за 24 часа обернулось более чем годом безрезультатных переговоров, в ходе которых США периодически занимали позиции, объективно совпадавшие с российскими требованиями. В феврале 2025 года Вашингтон проголосовал совместно с Москвой в ООН по резолюциям, связанным с вторжением России. По Газе США шесть раз применили право вето в Совете Безопасности против резолюций о прекращении огня при продолжавшихся боевых действиях и подтвержденном голоде в анклаве. Январское перемирие 2025 года рухнуло в течение нескольких недель после того, как Израиль возобновил удары. Иранский кейс заслуживает отдельного разбора. В 2015 году СВПД работало: Иран демонтировал две трети центрифуг, вывез 98% обогащенного урана и открыл объекты для инспекций МАГАТЭ. В 2018 году США в одностороннем порядке вышли из соглашения. К марту 2025 года Иран накопил свыше 275 кг урана, обогащенного до 60%, что при дальнейшем обогащении достаточно для нескольких ядерных зарядов. Переговоры, начатые в апреле 2025 года, зашли в тупик. США требовали полного прекращения обогащения, Иран отказывался. В июне 2025 года операция «Полуночный Молот» уничтожила ключевые объекты в Фордо, Натанзе и Исфахане. Однако иранские запасы высокообогащенного урана, по всей видимости, были заблаговременно вывезены, и их местонахождение неизвестно до сих пор. 28 февраля 2026 года последовала операция «Эпическая Ярость», в ходе которой был убит верховный лидер Ирана Хаменеи, уничтожены ракетные производства, флот и объекты двойного назначения. Тактически операция достигла заявленных целей. Стратегически она создала принципиально новую проблему: государство, чья ядерная инфраструктура разрушена, но чьи знания и мотивация сохранены и теперь подкреплены экзистенциальной необходимостью получить сдерживающий потенциал любой ценой. Заключительная логика всех трех кейсов одна: США входили в каждую ситуацию с максимальным потенциалом давления и выходили из нее с худшим результатом, чем был на входе.  IV. Внутренние основания внешней слабости Анализ американской внешнеполитической дисфункции был бы неполным без рассмотрения ее внутриполитических детерминант. Несколько взаимосвязанных структурных процессов подрывают способность США проводить последовательную международную политику вне зависимости от персонального состава конкретной администрации. Первый – глубокая партийная поляризация, которая делает стратегическую преемственность практически недостижимой. Разрыв между внешнеполитическими курсами сменяющих друг друга администраций настолько велик, что союзники вынуждены пересматривать долгосрочные расчеты при каждой смене Белого дома. Международное соглашение, заключенное одним президентом, может быть денонсировано его преемником на первой неделе правления. Именно так произошло со СВПД в 2018 году и с Парижским климатическим соглашением. Показательно, что внутри самой Республиканской партии сложился заметный разрыв между традиционным консервативным интернационализмом и нынешним курсом администрации. Ряд сенаторов-республиканцев публично выражал обеспокоенность свертыванием поддержки Украины и ослаблением позиций США в НАТО, однако партийная дисциплина в условиях второго срока Трампа оказалась достаточно жёсткой, чтобы подавить это инакомыслие на уровне реальных голосований. Второй процесс –  нарастающее общественное недовольство, которое с 2025 года приобрело организованные формы. Движение «No Kings» стало одним из наиболее масштабных явлений гражданского протеста в новейшей истории США. Первая волна прошла 14 июня 2025 года. По оценкам организаторов, в акциях приняли участие от четырёх до шести миллионов человек в более чем 2100 городах. Вторая волна в октябре 2025 года охватила около 2700 локаций по всей стране, собрав по различным оценкам от пяти до семи миллионов участников. Третья прошла 28 марта 2026 года уже на фоне войны с Ираном и продолжающихся массовых депортаций и была анонсирована организаторами как крупнейший ненасильственный день действий в американской истории. Само название движения отражало суть претензий: протестующие апеллировали к основополагающему принципу американской государственности, согласно которому власть принадлежит народу, а не должностному лицу, присвоившему себе монархические полномочия. Примечательно, что третья волна протестов была прямо направлена против войны с Ираном, редкий случай, когда внутриполитическое инакомыслие оказалось напрямую связано с конкретной внешнеполитической операцией. Эти процессы взаимно усиливают друг друга. Поляризация исключает стратегическую преемственность. Общественное недовольство сужает внутриполитический мандат на глобальное лидерство. В совокупности они свидетельствуют о том, что беззубость американского хищника имеет преимущественно системное, а не персональное происхождение. Она встроена в институциональную архитектуру американской политики, поэтому не исчезнет со сменой одной администрации. Заключение Соединённые Штаты располагают наибольшим совокупным потенциалом силы в современной международной системе, однако демонстрируют устойчивую неспособность конвертировать данный потенциал в долгосрочные стратегические результаты. Разрыв между ресурсной базой и фактическими исходами носит не случайный, а структурно обусловленный характер. Этот разрыв формируется на пересечении ряда взаимосвязанных дефицитов: подмены стратегического целеполагания транзакциональной логикой принятия решений; эрозии мультипликаторов влияния, представленных союзами и международными институтами; применения экономических инструментов в режиме, стимулирующем диверсификацию зависимостей; снижения уровня дипломатического доверия в ключевых зонах конфликтного взаимодействия; а также отсутствия внутриполитической архитектуры, обеспечивающей стратегическую преемственность. При этом текущая динамика не свидетельствует о необратимом упадке. Соединённые Штаты сохраняют уникальные структурные преимущества, включая географическую защищённость, развитую технологическую базу, контроль над ключевыми элементами глобальной финансовой системы и военный потенциал, превосходящий возможности любого отдельного конкурента. Соответственно, проблема заключается не в утрате потенциала, а в способности формировать политико-институциональные механизмы, обеспечивающие его эффективную реализацию. В случае сохранения существующей траектории международная система будет адаптироваться за счет перераспределения предсказуемости и надежности в пользу альтернативных центров силы. В таких условиях даже при сохранении материального превосходства актор, демонстрирующий ограниченную способность к последовательной реализации стратегии, утрачивает функцию системообразующего элемента и перестаёт определять параметры функционирования международной среды. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.