В своей аналитической статье для «The Jamestown Foundation» Наргиза Умарова рассматривает растущую значимость «Лазуритового коридора» как альтернативного транзитного маршрута, связывающего Афганистан с Центральной Азией, Южным Кавказом, Турцией и далее с европейскими рынками. В обзоре особое внимание уделяется возросшей актуальности коридора на фоне эскалации военного конфликта на Ближнем Востоке и обострения напряженности между Афганистаном и Пакистаном; автор утверждает, что этот маршрут предоставляет Кабулу стратегически важное средство диверсификации каналов внешней торговли и снижения зависимости от более уязвимых транзитных направлений. В то же время автор подчеркивает, что коридор все чаще рассматривается не только как логистическое решение, но и как инструмент, способный изменить более широкие модели региональной взаимосвязанности. Основной аргумент доклада заключается в том, что дальнейшее развитие коридора, особенно его возможное продление в сторону Пакистана, может существенно расширить геополитическую роль Турции, Азербайджана и ряда центральноазиатских государств за счет их более глубокой интеграции в торговые потоки между Южной Азией, Кавказом и Европой. Однако анализ также подчеркивает, что такие изменения могут изменить баланс транзитного значения внутри самой Центральной Азии, потенциально ослабляя нынешние позиции Узбекистана и Казахстана на маршрутах «север–юг» и межконтинентальных маршрутах. В этом смысле обзор выходит за рамки исключительно транспортных вопросов и предлагает более широкую оценку того, как возникающие инфраструктурные проекты становятся частью более широкой борьбы за региональное влияние, транспортную связь и стратегическую значимость. Этот аналитический обзор особенно ценен тем, что показывает: транспортные коридоры в Афганистане и вокруг него следует рассматривать не просто как инициативы в области технической инфраструктуры, а как геополитические проекты, имеющие прямое влияние на географию торговли, региональную конкуренцию и будущую архитектуру евразийской транспортной связности. Связывая коридор «Лазурит» с параллельными железнодорожными и логистическими инициативами, Умарова демонстрирует, что борьба за контроль над маршрутами одновременно становится борьбой за перераспределение экономических возможностей и политического веса в быстро меняющемся макрорегионе. Читайте на сайте «Jamestown» * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Автор: Фарход Назаров, студент УМЭД, стажёр ИПМИ Расширение БРИКС в 2024 г. отражает более широкий процесс трансформации глобальной архитектуры управления. Переход к новому формату сопровождается усилением дискуссий о формировании альтернативных центров экономической координации и перераспределении влияния в мировой финансовой системе. В текущих условиях объединение приобретает значение не только как платформа диалога развивающихся экономик, но и как потенциальный инструмент институционального переоформления Глобального Юга и формирования многополярного международного порядка. Дополнительным фактором, усиливающим интерес к БРИКС, становится турбулентностьмеждународного порядка и изменение характера внешней политики США. Возвращение к более конфронтационному и протекционистскому подходу со стороны Администрации президента Дональда Трампа усилило дискуссии о необходимости диверсификации экономических и политических партнерств среди стран Глобального Юга, рассматривающих объединение как канал доступа к крупным рынкам Азии, прежде всего Китая и Индии. Торговые конфликты, санкционная политика и угрозы введения тарифных ограничений в отношении ряда стран БРИКС подчеркнули уязвимость государств, сильно зависимых от западных рынков и финансовых институтов. В этих условиях участие в БРИКС все чаще рассматривается как инструмент стратегического «хеджирования» рисков и как механизм расширения внешнеэкономических возможностей. Таким образом, БРИКС+ начинает восприниматься не только как экономический клуб, но и как потенциальная альтернатива более широкой стратегии государств по снижению зависимости от западноцентричной системы глобального управления. Однако, вместе с многообещающими показателями возникают и проблемы в виде фрагментации интересов участников и координационных барьеров, которые указывают на слабую институционализацию организации. Центральным вопросом становится способность БРИКС+ найти баланс между конвертацией экономической массы в устойчивую институциональную силу, с одной стороны, при увеличении транзакционных издержек координации и рисков фрагментации, с другой. Как отмечается в экспертных исследованиях, расширение БРИКС открывает новые возможности для экономического роста и усиления глобального влияния объединения. Ключевые индикаторы свидетельствуют о постепенном углублении экономических связей внутри блока. Расширяются расчеты в национальных валютах и обсуждаются альтернативные платежные механизмы, что отражает стремление участников снизить зависимость от доллара США. Созданный в 2014 г. Новый банк развития финансирует инфраструктурные, энергетические и технологические проекты, формируя параллельную платформу развития для стран глобального Юга. Также, страны БРИКС создали механизм взаимной финансовой поддержки - Условное соглашение о резервных валютах (УСРВ), направленный на стабилизацию валютных рынков в случае кризисов ликвидности. Справочно: Пул условных валютных резервов - механизм взаимной финансовой поддержки стран-участниц БРИКС в случае краткосрочных проблем с ликвидностью и валютным давлением. Общий объём пула составляет $100 млрд. Распределение взносов выглядит следующим образом: Китай - $41 млрд. (41%); Бразилия, Россия и Индия - по $18 млрд. (по 18%) каждая; ЮАР - $5 млрд. (5 %). Данные шаги свидетельствуют о попытке перераспределения монетарного суверенитета, снижения транзакционной зависимости от внешней финансовой инфраструктуры и формирования более плюралистичной модели сотрудничества в условиях постепенного перехода к многополярной системе международных отношений. Институционально БРИКС+ позиционирует себя как альтернатива существующим финансовым механизмам, предлагая менее иерархичную модель координации по сравнению с такими институтами, как МВФ и Всемирный Банк. Однако, как отмечают эксперты, наряду с экономическими преимуществами расширение БРИКС также усилило ряд структурных проблем внутри блока. Ограниченная институционализация. В отличие от интеграционных объединений с развитой наднациональной архитектурой, таких как Евросоюз, БРИКС+ остается преимущественно межправительственной платформой без обязательных норм и механизмов принуждения к выполнению решений. Отсутствие постоянного секретариата, а также ротационный характер председательства делают институциональную структуру объединения относительно гибкой, но одновременно ограничивают его способность к долгосрочной координации политики. В условиях расширения эти институциональные ограничения становятся более заметными, поскольку увеличение числа участников повышает сложность достижения консенсуса. Также, стоит отметить, что несмотря на создание альтернативных финансовых инструментов, масштабы их деятельности пока значительно уступают традиционным институтам глобального управления. Например, доступ к значительной части средств в рамках механизма УСРВ по-прежнему связан с соблюдением условий МВФ, что указывает на сохраняющуюся зависимость новых институтов от существующей финансовой архитектуры. Одним из наиболее амбициозных, но пока нереализованных направлений развития БРИКСостаётся идея единой валюты или общей расчётной единицы. Изначально дискуссии о «валюте БРИКС» активно велись в 2023-2024 годах, однако к 2025 году страны-участницы фактически отказались от быстрых шагов в этом направлении из-за значительных экономических различий, отсутствия конвергенции макроэкономических показателей и политических разногласий (в частности, осторожной позиции Индии). Вместо этого акцент был смещён на создание единой системы расчётов в национальных валютах. Это создает своеобразный институциональный парадокс: стремясь реформировать глобальную систему управления, БРИКС пока не обладает достаточными ресурсами и механизмами, чтобы полностью заменить существующие международные институты. Асимметрия экономической мощности. Существенным вызовом для внутреннего баланса БРИКС остается экономическое доминирование Китая и асимметрия влияния внутри блока. В результате Пекин с большой вероятностью будет определять экономическую повестку организации, даже без формального институционального доминирования. Анализируя статистику, можно увидеть, что Китай в Новом банке развития и УСРВ вносит наибольший вклад (41% по $100 млрд пулу), что в свою очередь дает стране неформальный рычаг в распределении средств. К тому же, такие региональные проекты как «Пояс и путь» усиливают доминирование Китая и рискуют превратить партнерство в долговую ловушку. Это вызывает осторожность у некоторых участников, которые стремятся сохранить стратегическую автономию и избегать чрезмерной зависимости от китайской экономической и политической инициативы. 3.Отношения БРИКС с США: фактор внешнего давления. Отношения между БРИКС и США носят преимущественно конфронтационный характер и остаются одним из главных внешних вызовов для расширенного объединения. Возвращение администрации Дональда Трампа к жёсткой протекционистской политике существенно усилило напряжённость. В 2025 году президент США неоднократно угрожал ввести дополнительные тарифы в отношении стран, поддерживающих «антиамериканскую политику БРИКС». Ранее, он предупреждал о возможных 100% тарифах в случае попыток БРИКС создать альтернативную валюту или ослабить доминирование доллара США. Главным триггером американского давления стала политика дедолларизации и создание альтернативных платёжных механизмов. Вашингтон рассматривает эти инициативы как прямую угрозу глобальному статусу доллара. Одновременно США продолжают применять санкции против России и Ирана – ключевых членов блока и активно пытаются расколоть БРИКС через двусторонние договорённости с отдельными участниками. 4.Внутренняя разнородность и разногласия. В объединение входят государства с различными уровнями экономического развития, политическими режимами и региональными приоритетами, что существенно усложняет процесс выработки согласованных решений. Данная разнородность может одновременно выступать источником силы и фактором уязвимости. С одной стороны, широкий спектр участников усиливает глобальную репрезентативность БРИКС, а с другой – усложняет формирование единой повестки и согласование коллективных решений. Одним из наиболее ярких проявлений внутренней разнородности БРИКС остаётся асимметрия и сложность двусторонних отношений между Россией и Китаем – двумя ключевыми «локомотивами» объединения. Как отмечается в экспертных исследованиях, взаимные восприятия двух стран существенно различаются и во многом определяют пределы их координации внутри блока. Китай традиционно рассматривает Россию как важного, но всё более зависимого ресурсного партнёра и стратегического противовеса США, в то время как в российских элитах сохраняется настороженность по поводу растущей экономической и технологической мощи Пекина. Историческое наследие (от «века унижения» Китая до советско-китайского разрыва 1960-х) и современные диспропорции (Китай – 70 % ВВП БРИКС, доминирование в торговле и инвестициях) создают неявную иерархию, которую официальная риторика «безграничного партнёрства» лишь маскирует. Особенно отчётливо эта асимметрия проявляется в Центральной Азии – традиционной зоне российских интересов. Китай через инициативы «Экономического пояса Шёлкового пути» и последующие инфраструктурные проекты активно наращивает экономическое присутствие, превращая регион в коридор для своих энергоносителей и товаров. Россияпытается сохранить политическое и культурное влияние через ЕАЭС и ШОС, однако объективно уступает Пекину в финансовых и инвестиционных возможностях. Хотя стороны избегают открытой конфронтации и придерживаются негласного «разделения ролей» (Россия – безопасность, Китай – экономика), растущая зависимость Москвы от китайского рынка и технологий усиливает внутренние противоречия внутри БРИКС. Это не только усложняет выработку единой повестки по дедолларизации и альтернативным платёжным системам, но и демонстрирует более широкую проблему блока: даже между его наиболее тесными партнёрами сохраняются структурные дисбалансы, которые тормозят глубокую интеграцию и повышают риски фрагментации. Не менее серьёзным источником разногласий внутри БРИКС является соперничество Китая и Индии за влияние в Южной Азии – регионе, где интересы двух крупнейших членов блока напрямую сталкиваются. Индия традиционно воспринимает Южную Азию как свою сферу влияния («Neighborhood First»), однако Китай через масштабные проекты в рамках инициативы «Пояс и путь» активно вытесняет её позиции. Китай развивает портовую инфраструктуру (Гвадар в Пакистане, Хамбантота в Шри-Ланке, Читтагонг в Бангладеш), военное сотрудничество с Пакистаном и Мьянмой, а также предоставляет значительные кредиты и инвестиции, что приводит к «долговой ловушке» для ряда стран региона. В результате Индия рассматривает китайскую активность как прямую угрозу своей национальной безопасности, особенно в контексте территориальных споров и конкуренции в Индийском океане. Эта конкуренция напрямую отражается на работе БРИКС, осложняя достижение консенсуса по ключевым вопросам. Ещё одним острым проявлением внутренней разнородности БРИКС стали глубокие противоречия между Ираном и странами Персидского залива (Саудовской Аравией и ОАЭ). Шиитско-суннитский раскол, многолетние прокси-конфликты в Йемене, Сирии и Ливане, а также соперничество за лидерство в исламском мире и контроль над энергетическими маршрутами делают эти отношения одним из самых взрывоопасных внутри БРИКС. Это противостояние отчётливо проявляется и в нынешней эскалации военных действий США и Израиля против Ирана. Таким образом, даже между ключевыми игроками БРИКС сохраняются структурные дисбалансы и геополитические противоречия, которые превращают объединение в платформу, где внутренние разногласия нередко превалируют над экономическим сотрудничеством и тормозят глубокую интеграцию. Дальнейшая эффективность БРИКС+ будет зависеть от возможных направлений институционального развития объединения, в частности: Создания постоянного координационного секретариата БРИКС, что позволит повысить институциональную устойчивость объединения и снизить транзакционные издержки межгосударственной координации. Развития механизмов коллективного принятия решений и более равномерного распределения голосов в финансовых институтах БРИКС, что может снизить опасения относительно асимметрии влияния внутри объединения. Создание площадки для регулярных стратегических консультаций между странами БРИКС, что может способствовать снижению политических противоречий и укреплению доверия между участниками В целом можно отметить, что БРИКС+ демонстрирует значительный геоэкономический потенциал и постепенно укрепляет свои позиции в мировой экономике. Однако способность объединения превратить количественный рост и экономическую массу в устойчивую институциональную силу остается ограниченной. Если БРИКС не решит проблему институционализации, не разработает механизмы урегулирования внутренних противоречий и не создаст более эффективные инструменты координации экономической политики, объединение рискует остаться преимущественно платформой для политического диалога. В этом случае перспективы формирования альтернативной модели глобального управления могут оказаться ограниченными, а БРИКС+ сохранит роль гибкого, но институционально слабого объединения стран, сплоченных скорее общими интересами, чем глубокой интеграцией. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Автор: Умиджон Хасанов, студент 3 курса УМЭД, стажёр ИПМИ   Введение Главные субъекты международного права, иными словами государства, всегда должны действовать в соответствии с международными нормами при вступлении в отношения со своими партнерами и не должны нарушать правила, установленные международными организациями. Однако крупные страны, обладающие относительно большей властью на мировой арене иногда намеренно или непреднамеренно, нарушают эти правила, чтобы их стратегические интересы оставались неактуальными и приоритетными. В большинстве случаев до появления ядерного оружия, которое было признано в 1940-х годах, применялись прямые меры, такие как прямое вмешательство, вооруженный конфликт, блокада, карантин и т. д. С этого момента мировые державы стали искать альтернативные способы вмешательства с низким риском ядерной угрозы и низкой стоимостью прямой конфронтации. Сегодня глобальные игроки, обладающие ядерным потенциалом (Индия, Пакистан, Северная Корея, Израиль), расширили свое присутствие, что увеличивает риск прямого конфликта. Чтобы снизить этот риск, они начали использовать косвенные способы вмешательства, устанавливая связи с местными агентами, которых ученые называют «посредниками». Страны, которые собираются вмешиваться в эти региональные проблемы, обычно демонстрируют свою активность посредством политической, финансовой и военной поддержки в той мере, в какой это необходимо для поддержания баланса влияния. Войны через посредников действительно считаются «роскошной» чертой эпохи холодной войны. Советский Союз и Соединенные Штаты использовали малые государства и негосударственных субъектов для выполнения своих задач. Поэтому некоторые ученые утверждают, что исследования войн через посредников в эпоху холодной войны соответствуют теории глобальной конкуренции сил. Во время холодной войны в Афганистане обе стороны прекрасно понимали, что, если одна из них получит контроль над регионом или даже частью страны, это может создать дисбаланс. Советский Союз не хотел участия Америки в политических играх вблизи своих южных границ, а Америка не хотела советской экспансии в южном регионе «Хартленд». Соответственно, это в итоге привело к советскому вторжению в Афганистан (который уже переживал внутренние вооруженные конфликты с исламскими движениями) в декабре 1979 года для поддержки коммунистического правительства, что вызвало вмешательство Америки в конфликт посредством финансовой и военной поддержки исламских движений, борющихся против коммунистического правительства.   Основные мотивы опосредованной войны Прежде чем прояснить мотивы опосредованных войн, необходимо дать четкое объяснение понятию «опосредованные отношения», чтобы отделить их от традиционных альянсов. В опосредованных отношениях правительство, движения, военные компании или другие субъекты (играющие роль агента) обычно действуют от имени и по указаниям своего принципала в регионе. Однако союзники обычно считают себя равными по статусу, поскольку интересы обеих стран в большинстве случаев совпадают. Интересно, что для начала успешных опосредованных отношений как принципал, так и агент должны испытывать взаимную потребность в стратегической поддержке, чего нет в традиционных союзниках. На глобальной арене позиции союзников иногда могут не совпадать и даже противоречить друг другу. Причина в том, что у традиционных союзников нет такой неизбежной потребности друг в друге, и они обладают достаточной силой, чтобы действовать независимо. В каждом случае главной целью существования марионеточного режима является поддержание баланса сил в конфликтных регионах. Ближний Восток, Африка, Южная Америка и даже Восточная Европа также входят в список конфликтных регионов. Принципал также должен поддерживать свою деятельность в регионе: расширить свое политическое влияние в регионе; уменьшить политическую роль конкурирующих государств в регионе; уменьшить доминирование конкурирующего государства в регионе; поддерживать баланс сил между соседними государствами в регионе; создать геополитическую нестабильность в отдаленном регионе, находящемся под влиянием конкурирующего государства; для создания буферного состояния, чтобы поддерживать безопасную зону между основным и противостоящим ему государством-соперником. Эти мотивы могут оправдывать действия главного действующего лица, даже если ни один из глобальных игроков публично об этом не заявляет. В действительности история опосредованных войн показывает, что ни один из этих мотивов не является статичным для любого глобального игрока. Возникновение опосредованных мотивов можно классифицировать в зависимости от региона, где они происходят, и от глобальных игроков, преследующих их. В большинстве регионов Ближнего Востока в рамках опосредованных операций мировые державы, такие как США, Россия, и региональные державы, такие как Иран, используют это для уменьшения роли друг друга в регионе. Например, Иран постоянно поддерживает «Хезболлу» в Ливане, поскольку это лучший способ с низким риском помешать Израилю улучшить свои политические позиции в регионе, или же масштабная поддержка Россией режима Башара Асада во время сирийской гражданской войны была альтернативным способом укрепить свои позиции в этом отдаленном регионе. Следует уточнить, что целью использования сетей посредников является усиление влияния государства на политическую стабильность региона, однако у самих посредников есть и другие, отдельные мотивы. Посредники также преследуют свои интересы, активно участвуя в региональных проблемах и сотрудничая со своими принципалами. Эти мотивы различаются в зависимости от их характера: для вооруженных групп, религиозных или этнических меньшинств, террористических организаций или даже для небольшого правительства. К таким мотивам относятся: выжить в суровых политических условиях региона; укрепить политические и идеологические позиции марионеток; получить политический авторитет в регионе; активно реагировать на религиозную, этническую и расовую политику, а также на изменения в регионе; зарабатывать деньги. Последний мотив обычно наблюдается в случаях, связанных с военной организацией. Эти мотивы не статичны, они могут меняться при смене организаторов. Кроме того, в одном случае эти мотивы могут сосуществовать. Например, в Ливане политическая партия «Хезболла» обычно получает техническую, финансовую и военную поддержку от Ирана для укрепления своей политической роли и авторитета в ливанском парламенте, а также для выживания в условиях жестоких атак Израиля. В период холодной войны Народно-демократическая партия Афганистана (НДПА) под руководством Нур Мухаммада Тараки (1978-79) пришла к власти в результате революции и стремилась к немедленной поддержке со стороны Советского Союза, прежде всего для укрепления идеологических и политических позиций НДПА, а во-вторых, для выживания в суровых геополитических условиях.   Регионы, подверженные конфликтам Среди ученых продолжаются дебаты о том, почему одни части геополитических структур уязвимы для конфликтов, а другие стабильны и умеренны. В этом отношении разные ученые высказывают разные мнения; например, Статис Каливас, политолог из Оксфордского университета, считает, что фрагментированный или неполный территориальный контроль создает зоны, подверженные насилию. Джеймс Фирон , политолог из Стэнфордского университета , в своей статье объясняет, что конфликты в государствах обычно связаны со слабыми государственными институтами и низким уровнем доходов. В действительности, оба аргумента достаточно обоснованы, чтобы учитывать их при мониторинге различных ситуаций. Тем не менее, существует ряд стран, которые пережили и продолжают переживать конфликты, даже если упомянутые факторы в их случаях отсутствуют. Например, Югославия пережила один из самых сложных внутренних конфликтов в Европе в 1990-х годах, а Украина переживает его с 2022 года. Причина этого не в слабых институтах или низком уровне доходов, а в этнической раздробленности и непрекращающихся столкновениях. Карта конфликтов холодной войны (1945-1991) показывает, что большинство из них происходили в нестабильных регионах, где политическая система была раздроблена, процветали внутренние конфликты или наблюдались интенсивные идеологические и религиозные противостояния. Например, ставленники двух разных сверхдержав, Советского Союза и США, в Китае косвенно участвовали во внутренних вооруженных конфликтах между коммунистами. партия и националисты, что в конечном итоге привело к установлению коммунистического правительства. Случай двух корейских стран, поддерживаемых двумя крупными державами, является идеальным примером с его типичными чертами мягких опосредованных отношений между агентом и принципалом и прочным взаимным союзом. Северная Корея считалась сильным союзником Советского Союза на Корейском полуострове, в то время как Южная Корея, особенно с конца 1970-х годов, стала рассматриваться как надежный, отдаленный союзник Соединенных Штатов Америки, поскольку она начала свой расцвет в торговле и тяжелой промышленности. В обоих случаях отношения двух крупных держав с двумя региональными странами рассматривались как чисто лоббистские. Однако эта чистая теория оспаривается тем фактом, что во время Корейской войны внешняя политика Соединенных Штатов в отношении Дальнего Востока соответствовала реализации теории домино. Для Соединенных Штатов сдерживание коммунизма рассматривается как самый сильный вектор их действий. По словам президента США Гарри Трумана, контроль над распространением советской коммунистической идеологии в одной стране региона был важен для концепции «остановить первого, чтобы спасти остальных». Для Советского Союза влияние Соединенных Штатов на Южную Корею, их экономическое, технологическое и идеологическое проникновение представляли собой неисчислимую угрозу советским интересам на Дальнем Востоке, поэтому Советский Союз также пытался ограничить давление со стороны южных союзников. Вывод из данного случая демонстрирует, что политическая конфронтация в одном регионе между двумя различными идеологическими течениями привела к фрагментации одной страны на две разные страны.   Влияние опосредованных войн на развивающиеся страны и страны с переходной экономикой В XXI веке новый мировой порядок формируется появлением новых региональных и глобальных игроков. Фактически, их международная роль подвергается серьезной оценке, поскольку большинство из них улучшают свои экономические и прагматические отношения друг с другом. Согласно докладу, опубликованному Центром стратегических и международных исследований, «Этот проект фокусируется на восьми «ключевых государствах» — Бразилии, Индии, Индонезии, Мексике, Турции, Саудовской Аравии, Южной Африке и Объединенных Арабских Эмиратах, — чьи стратегические решения будут коренным образом определять будущее международного порядка. Эти государства балансируют между устоявшимися западными альянсами и растущими ревизионистскими державами, поэтому их предпочтения имеют решающее значение для того, адаптируются ли глобальные системы управления или разрушаются. Изучая их идентичность, интересы и дипломатическое поведение, этот проект предлагает основу для того, как Соединенные Штаты и их партнеры могут более эффективно взаимодействовать с этими игроками и управлять конкуренцией между великими державами». Однако вопрос о текущей ситуации в развивающихся странах и странах с переходной экономикой по-прежнему остается открытым для обсуждения. Кроме того, вопрос о том, как эти сети посредников влияют на них и на их международную ситуацию, также остается открытым. Репутация и политическое развитие — главная тема дискуссий по вопросам безопасности. Развивающиеся страны обычно переживают периоды экономической, политической, культурной и идеологической нестабильности, и в эти периоды они более уязвимы для вмешательства со стороны посредников. Возникают вопросы относительно факторов, привлекающих посредников. Сколько их и какие из них более серьезны по сравнению с другими? Вот некоторые из них, по мнению автора: Стратегическое расположение страны : некоторые развивающиеся страны находятся в нестабильных зонах, граничащих с одной или несколькими крупными державами, что создает двойное давление по сравнению с ситуацией на значительном расстоянии. Казахстан, Украина, Мексика, Пакистан — примеры стран с гораздо более высоким риском опосредованных войн. Казахстан расположен в регионе, граничащем с Россией и Китаем, Украина является буферной зоной между Россией и НАТО, что превращает её в поле битвы для политических игр. Мексика — южный сосед Соединенных Штатов, а также один из двух их соседей. Ситуация с Пакистаном сложнее, поскольку он граничит с Ираном, Индией, Китаем и Афганистаном, с которыми у него обычно возникают взаимные конфликты. Страны с различными этническими, религиозными и языковыми особенностями : в большинстве стран население состоит из людей с различным этническим, религиозным и культурным происхождением, что обычно создает напряженность между различными группами. Украина, Индия, Афганистан, Иран — примеры стран, где этническое распределение населения непропорционально велико. Например, в Иране азербайджанцы составляют 25% всего населения, а курды — 9%. В Афганистане пуштуны составляют 22% всего населения. В Украине русскоязычные меньшинства составляют почти 18% всего населения. Эти цифры указывают на то, что эти страны более уязвимы для влияния косвенных факторов по сравнению со странами с одной этнической группой. Индия, Нигерия, Израиль, Эфиопия — в этих странах процент религиозных меньшинств относительно высок, что указывает на существование идеологических различий между ними. Например, в Индии мусульмане составляют 15% населения, в Нигерии — почти 50%, в Израиле — 18%, а в Эфиопии — 30%. Страны с низким уровнем дохода и плохими условиями жизни: история показывает, что политическая и идеологическая ситуация в бедных странах была нестабильной и легко поддавалась вмешательству внешних угроз. Фактически, низкие зарплаты, голод и неэффективная экономическая и социальная политика рассматривались как движущие факторы. Сомали, Афганистан, Сирия, Конго — эти страны считаются странами с низким уровнем дохода и слабой экономической и социальной политикой, и в каждой из них политическая и социальная нестабильность достаточно высока, чтобы создавать благоприятные условия для конфликтов или других видов конфликтов. Например, затяжная гражданская война в Сирии с участием России и США (2000-е — 2025 годы), Первая война в Конго (1996-1997 годы), Вторая война в Конго (1998-2003 годы) и война в Восточном Конго (2000-е годы — настоящее время), а также гражданская война в Афганистане (1996-2001 годы) свидетельствуют о значимости экономического и культурного положения этих стран. Слабые государственные институты и отсутствие верховенства права : институциональная структура важна, поскольку эффективное правительство и верховенство права обеспечивают стабильность, развитие и безопасную систему. Существует ряд примеров, когда сильная институциональная структура и верховенство права обеспечивают чистое развитие и безопасную политическую среду. Сингапур, Япония, Люксембург, Дания и Новая Зеландия считаются ведущими странами по индексу эффективности государственного управления (-2,5 – слабый; 2,5 – сильный) в 2024 году . Самая низкая оценка – 1,84 – была присвоена Новой Зеландии. Дания, Люксембург, Финляндия, Швейцария и Сингапур — ведущие страны по индексуконтроля над коррупцией (-2,5 — слабый; 2,5 — сильный) в 2024 году. Самая низкая оценка — 1,97 — была присвоена Сингапуру. Новая Зеландия, Швейцария, Сингапур, Дания и Финляндия — согласно Глобальному индексу мира (GPI), составному индексу, измеряющему уровень миролюбия в странах, который включает 23 количественных и качественных показателя, каждый из которых оценивается по шкале от 1 до 5. Чем ниже балл, тем мирнее страна , и эти страны вошли в десятку лучших стран мира. Влияние опосредованных войн на развивающиеся страны и страны с переходной экономикой не измеряется непрерывно; причина в том, что сам термин и его интерпретация не являются достаточно всеобъемлющими для обсуждения на правительственном уровне. Однако существует ряд общих концепций. Эти концепции включают экономические, политические и идеологические последствия. Экономические последствия – опосредованные войны или любые другие формы конфликтов обычно приводят к экономическим ограничениям и долгосрочному кризису для страны, активно участвующей в этих войнах в качестве посредника. Существуют типичные факторы, приводящие к этому, прежде всего, постоянная финансовая помощь от своих принципалов или, другими словами, «спонсоров» – это «прекрасная» логика опосредованных конфликтов: спонсор всегда помогает своему игроку в игре. Если спонсоров несколько, то экономическое давление внутри страны удваивается или утраивается. Эта помощь включает в себя оружие, деньги, кредиты, ракеты и т. д. В действительности развивающиеся страны обычно сталкиваются с многочисленными проблемами в процессе своего экономического развития и финансового улучшения. Однако участие в опосредованных конфликтах гарантирует им продление этих экономических и финансовых ограничений. Политическое влияние — Прокси-войны считаются лучшим способом создания политического кризиса. Развивающиеся страны обычно не ввязываются в прокси-игры, причина очевидна: это самый разрушительный способ подорвать стремление к развитию. На практике развивающиеся страны обычно сталкиваются с международным давлением, санкциями или, по крайней мере, критикой извне в отношении своей внутренней политики в области прав человека, демократии и либерализации. Однако реакция на их действия в качестве прокси-игроков — это не что иное, как эскалация ситуации. Извне возможны такие реакции, как дипломатическое давление, политические санкции, изоляция и другие варианты. Однако изнутри ситуация может принять серьезный оборот: массовые протесты, вооруженные конфликты, гражданская война, свержение правительства, раскол гражданского населения и т. д. Идеологическое влияние – для сильного руководства очень важны доверие и поддержка со стороны гражданского населения. Большинство развивающихся стран, как правило, заявляют о нейтралитете, прагматичных отношениях с любой страной, уважении территориальной целостности других стран, экономическом партнерстве как о главных принципах своей внешней политики. Это общепринятые правила международного мира и безопасности. Непрерывное участие в конфликтах подрывает, во-первых, доверие гражданского населения к своему правительству, во-вторых, репутацию «молодой», развивающейся страны. Национальная идеология страны, формализованная для будущего развития, – это первый объект, который разрушается, как только этот конфликт разрастается. Нация, чьи общие амбиции основывались на модернизации, развитии и мирной жизни, страдает от этих конфликтов и заменяет свои амбиции голодом, стрессом, изоляцией, поиском убежища и страхом.   Заключение Продолжаются дебаты о том, полезны ли эти опосредованные войны для современных международных отношений или же они являются ненужным инструментом и должны быть искоренены посредством международных норм и обязательных актов. С одной стороны, они использовались для сдерживания ядерных угроз в различных случаях, начиная с периода после Второй мировой войны и до настоящего времени, однако, с другой стороны, опосредованные войны подрывают мирную жизнь невинных людей, способствуют непрерывным конфликтам и создают религиозную, этническую и расовую напряженность. Моральные ценности опосредованных войн приемлемы как для государства-заказчика, так и для агента, а вмешательство в региональные вопросы и укрепление власти рассматриваются как основные мотивы, определяющие их целесообразность. Регионы, уязвимые для опосредованных войн, определяются как территории, где ни одна сверхдержава не разместила свой флаг «под своим влиянием». Очевидно, что эти сверхдержавы стремятся к своим интересам в этих регионах различными способами: через правительства, меньшинства, политические партии и движения и т. д. Политическая, экономическая и социальная политика стран в большинстве случаев опосредованных войн определяет, готов ли регион к ним. Чем острее становится ситуация в регионе, тем больше это воспринимается как оправдание для начала опосредованной войны. К числу стран, обладающих ключевыми характеристиками, привлекающими опосредованные войны, относятся их стратегическое положение, внутренняя политика, этническое и религиозное разнообразие, экономическое и социальное состояние страны и т. д., что служит оценкой готовности. Были подсчитаны страны с наибольшей уязвимостью к опосредованным войнам, и было сделано заключение, что большинство из них находятся в Африке, на Ближнем Востоке и в Южной Азии. Причина этого — экономический, политический и социальный кризис, отсутствие стабильного развития и слабая институциональная структура. Экономические последствия опосредованных войн проявляются в виде затяжного кризиса, финансовой зависимости от других, особенно от стран-должников (или опосредованного принципала), отсутствия промышленного развития и иностранных инвестиций. Политические последствия — это изоляция, санкции и международное давление, которые в основном подрывают внутреннюю стабильность страны, приводя к поликризису, массовым протестам или даже свержению правительства. Вывод показывает, что внутренние последствия более серьезны, чем внешние. Наконец, идеологическое воздействие опосредованных войн, прежде всего, подрывает национальную мораль развития нации, наносит ущерб репутации страны на международной арене.   * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В этой статье Мухаммада Ходжаназарова, студента бакалавриата УМЭД и стажёра ИПМИ, представлен актуальный и аналитически обоснованный анализ того, как кризис в Ормузском проливе 2026 года повлиял на энергетическую безопасность и стратегическое планирование Китая. На фоне военной эскалации вокруг Ирана и вызванного ею нарушения работы одного из важнейших в мире энергетических узлов исследование изучает, насколько экономическая стабильность Китая остается уязвимой перед потрясениями в морских поставках. В основе статьи лежит тезис о том, что кризис представляет собой не просто региональное беспорядки, а серьезное испытание структурной устойчивости энергетической системы Китая и его более широкой геополитической позиции. Одной из главных сильных сторон статьи является ее многомерный подход. Вместо того чтобы рассматривать энергетическую безопасность исключительно как вопрос доступа к нефти, автор анализирует уязвимости на уровне нефтеперерабатывающих заводов, макроэкономические последствия, стратегические запасы, диверсификацию наземных трубопроводов и долгосрочную трансформацию энергетической модели Китая. Анализ показывает, что, хотя Китай по-прежнему сильно уязвим перед сбоями в поставках нефти из Персидского залива, у него есть важные буферы. Стратегические запасы нефти, коммерческие запасы, трубопроводные соединения с Россией и Центральной Азией, а также относительная независимость китайской электроэнергетической системы от нефти выступают ключевыми компонентами устойчивости страны. В статье также выдвигается более широкий геополитический аргумент, демонстрирующий, что кризис в Ормузе укрепил долгосрочную стратегию Пекина по снижению зависимости от уязвимых морских коридоров. В этом отношении исследование подчеркивает стратегическую важность энергосвязей в Евразии, расширения партнерских отношений с Россией и Центральной Азией, а также ускорения развития возобновляемой энергетики, электрификации и производства аккумуляторов. Таким образом, кризис представляется не только как угроза, но и как катализатор, подталкивающий Китай к более быстрому переходу к энергетической системе, менее зависимой от импортируемой морской нефти и в большей степени основанной на технологической и инфраструктурной адаптации. В целом статья представляет собой вдумчивый и актуальный для политики вклад в текущие дебаты о глобальной энергетической геополитике. В ней убедительно демонстрируется, что будущее энергетической безопасности будет все в большей степени зависеть не только от доступа к поставкам топлива, но и от диверсификации, технологического потенциала и стратегической адаптивности. Увязывая непосредственные геополитические риски с долгосрочной структурной трансформацией, статья предлагает четкую и убедительную интерпретацию того, как Китай стремится ориентироваться в более нестабильной международной энергетической среде. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В данной статье представлен актуальный и ориентированный на выработку политики анализ глубоких потрясений, перестраивающих архитектуру энергетики и транспорта Евразии в условиях иранского кризиса 2026 года. Сосредоточиваясь на системных последствиях военной эскалации вокруг Ирана, исследование рассматривает, как функциональная блокада Ормузского пролива вызвала не только резкий энергетический шок, но и более широкий кризис в сфере логистики, цепочек поставок продовольствия и региональной экономической безопасности. Рассматривая эти события в более широком геополитическом контексте, в статье утверждается, что мировая экономика вступила в новую эру, в которой соображения безопасности все больше перевешивают традиционные представления об эффективности и открытой торговле. Основной вклад статьи заключается в подробном анализе того, как кризис повлиял на Центральную Азию, в частности, через перебои в южных торговых и транзитных маршрутах. В ней показано, что сочетание нестабильности в Иране и возобновления конфликта на границе между Афганистаном и Пакистаном поставило регион в состояние стратегической уязвимости, перекрыв ранее важные коридоры к мировым рынкам. В этом контексте в статье показано, что последствия кризиса выходят далеко за рамки ценообразования на энергоносители, влияя на продовольственную безопасность, инфляционное давление и будущую жизнеспособность крупных региональных инфраструктурных инициатив. На примере Узбекистана в статье исследуется, как страна вынуждена пересматривать свою внешнеэкономическую и логистическую стратегию. Особое внимание уделяется растущей важности «Среднего коридора» и железной дороги Китай–Кыргызстан–Узбекистан, которые представляются не просто как проекты развития, но как стратегические инструменты устойчивости и долгосрочного суверенитета. Анализ подчеркивает, как географическое положение Узбекистана может превратиться из структурного ограничения в источник геополитического и экономического преимущества при условии, что диверсификация маршрутов и адаптация инфраструктуры будут осуществляться в срочном порядке. В целом, в статье приводится убедительный аргумент в пользу того, что кризис 2026 года знаменует собой решающий поворотный момент в евразийской геополитике. В ней делается вывод о том, что государства Центральной Азии, и Узбекистан в частности, должны адаптироваться к более фрагментированной и конкурентной международной среде, где защищенные и диверсифицированные коридоры становятся необходимыми условиями национального выживания. Сочетая геополитический анализ с конкретными региональными последствиями, статья вносит важный вклад в текущие дискуссии по вопросам энергетической безопасности, транспортной доступности и стратегической устойчивости в условиях быстро меняющегося международного порядка. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В конце февраля 2026 года одновременно началась эскалация серия военных конфликтов на пакистанско-афганской границе и на Ближнем Востоке, в частности на территории Ирана. Эскалация конфликтов на западных и восточных рубежах Афганистана заметно ухудшила гуманитарную ситуацию в стране. Политическая нестабильность на фоне продолжающихся конфликтов сформировала уникальный баланс рисков и возможностей для стран Центральной Азии. С одной стороны, существует возможность усиления рисков безопасности, а с другой стороны повышенная экономическая уязвимость Афганистана создает для центральноазиатских стран дополнительные возможности для политического влияния. В условиях уже существующего структурного кризиса в стране эскалация конфликта на Ближнем Востоке наносит особенно болезненный удар. В результате чего афганское правительство практически лишилось эффективных инструментов для сдерживания роста цен в краткосрочной перспективе за счет сокращения возможностей диверсификации. В этих условиях практически единственной альтернативой, по крайней мере на ближайшее время, становится северный коридор, проходящий через страны Центральной Азии. Для самих центральноазиатских государств перспектива углубления гуманитарного сотрудничества с Афганистаном в момент кризиса носит двойственный характер: с одной стороны, оно сопряжено с определенными рисками, а с другой может нести существенные выгоды по следующим причинам: Во-первых, текущие конфликты сжали Афганистан в тисках между двумя военно-политическими кризисами.  С ноября прошлого года закрыта граница с Пакистаном, нарушившая традиционные поставки, а на фоне эскалации конфликта на Ближнем востоке под угрозой оказался и импорт из Ирана. Результатом стал резкий рост цен в марте 2026 года, особенно на продовольственные товары и медикаменты. Географическая и политическая близость Афганистана с Ираном долгое время обеспечивала выгодные условия для транзитных перевозок между странами. В итоге, Иран стал крупнейшимторговым партнером для Талибов с товарооборотом около 3,2 млдр. долларов США. Однако, в нынешней политической ситуации эти отношения обернулись для Афганистана критической зависимостью. Подтверждением этому стала тенденция роста цен зафиксированная прежде всего в провинциях приграничных с Ираном, таких как Герат. Особенно болезненным для Афганистана стал удар по перспективам порта Чабахар, который рассматривался как главная альтернатива для обхода пакистанских транзитных путей. Военная нестабильность в регионе ставит под сомнение не только перспективы использования данного порта, но и реализацию других инфраструктурных возможностей. Таким образом, Афганистан оказался в ситуации беспрецедентной логистической изоляции. Во-вторых, обострение напряженности вокруг границ Афганистана сформировало уникальную ситуацию двойного потока беженцев. Это создает дополнительную нагрузку на социальную инфраструктуру местных провинций. Согласно докладу  Верховного Комиссара ООН, удары США и Израиля по территории Ирана усилили риск возникновения новой волны перемещения населения и дополнительного давления на соседние страны. В первую очередь, это создает риски для Афганистана, так как Иран является одним из крупнейших в мире центров приема афганских мигрантов. На фоне обострения конфликта пограничные переходы на границе с Ираном фиксируют необычную тенденцию: тысячи афганцев, имевших легальный статус в Иране, массово возвращаются домой. Если раньше через КПП проходили в основном депортированные, то теперь пограничники отмечают резкий рост «добровольцев». Как отмечается, ежедневно до 1500 афганцев даже с паспортами и видами на жительство покидают Иран.  Схожая ситуация наблюдается на восточных рубежах. По данным ООН в результате боевых действий между Афганистаном и Пакистаном за первую неделю более 100 000 человек были вынуждены покинуть свои дома.  Помимо всего, согласно СМИ Афганистана, поток принудительных депортаций сохраняется и составляет до 20 000 еженедельно. Примечательно, что значительная часть возвращающихся не располагает ни материальными ресурсами, ни возможностями для быстрой интеграции в экономику. Это усиливает нагрузку на экономику, а в дальнейшем может стать фактором социально-экономической дестабилизации. Текущая динамика замкнутого цикла миграции создает предпосылки для снижения устойчивости Афганистана к продолжающимся кризисам. В-третьих, снижение международного финансирования и нарушение логистических маршрутов оказывают влияние на дальнейшую экономическую уязвимость Афганистана. В последствии, это оставляет Талибов без возможности располагать инструментами для поддержки внутреннего рынка и сохранения социального порядка. Ситуация усугбляется провалом донорской поддержки. Временно исполняющая обязанности главы Миссии ООН по содействию Афганистану (UNAMA) Жоржетта Гагнон заявила, что резкое сокращение финансирования организации стало причиной ухудшения гуманитарной ситуации. Согласно Гагнон гуманитарные организации в 2026 году планировали оказать помощь 17,5 миллионам афганцев, собрав 1,71 миллиарда долларов. Особую озабоченность вызывает, что в настоящее время профинансировано лишь 10% от суммы. Помимо проблем с финансированием, во время конфликта возникают барьеры с физическим доступом нуждающимся. Международная организация миграции (МОМ) подтверждает, что транзитные центры организации понесли значительный сопутствующий ущерб в ходе недавних боевых действий на границе с Пакистаном. Более того, МОМ сообщила, что приостановила деятельность еще в нескольких провинциях из соображений безопасности. Несмотря на растущую потребность в помощи, нестабильная ситуация ограничивает каналы доступа к гуманитарной помощи. Более того, недофинансирование международных гуманитарных программ стал существенным фактором, ухудшающим ситуацию. В-четвертых, значительное ухудшение продовольственной безопасности. За последний год данная проблема вышла на один уровень с вопросами гендерного неравенства в повестке международных организациях. Данные  Всемирной продовольственной программы ООН (ВПП) фиксируют катастрофическую динамику. Зимой 2026 года более 17 миллионов афганцев столкнулись с острой нехваткой продовольствия. Это число только за один год увеличилось на 3 миллиона. Однако, наиболее тревожным сигналом на который все чаще указывают международные организации является недоедание среди уязвимых групп. Почти 4 миллиона детей страдают от недоедания, часть которых испытывают острую нехватку  и нуждаются в срочной медицинской помощи. Международные организации фиксируют, что продовольственная ситуация достигла своего пика за последние десятилетия. Некоторые из них заявили, что впервые не могут справиться с оказанием  помощи нуждающимся в чрезвычайной ситуации без достаточного финансирования. Совокупность вышеперечисленных факторов позволяют сделать вывод, что ситуация в Афганистане характеризуется критической зависимостью от внешней помощи. Существующие инфраструктурные возможности и политическая воля к сотрудничеству центральноазиатских стран, в частности Узбекистана, могут парадоксальным образом сыграть на пользу. Продолжительные военные и политические кризисы на Ближнем Востоке и напряженные отношения с Пакистаном способны в значительной мере расширить присутствие центральноазиатской продукции в доле афганского импорта. В долгосрочной перспективе это ведет к формированию более доверительных и устойчивых торгово-экономических связей между странами. В перспективе государства Центральной Азии могут использовать сложившуюся ситуацию для прочного закрепления в роли ключевого транзитного и гуманитарного узла между Афганистаном и внешним миром. Развитие транспортно-логистической инфраструктуры, расширение гуманитарных программ и координация региональной политики в Афганистане могут способствовать стабилизации самой афганской экономики и усилению региональной взаимосвязанности. Таким образом, несмотря на очевидные риски, текущий кризис способен трансформировать региональную архитектуру сотрудничества. При условии выработки согласованной политики государства Центральной Азии способны не только минимизировать угрозы безопасности, но и использовать ситуацию для расширения экономического взаимодействия, укрепления транспортных коридоров и повышения своего геополитического значения в регионе. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.