Автор:  Роксана Иззатова , студентка УМЭД, научный ассистент ИПМИ   События июня 2026 года выявили глубокий разрыв в отношениях между президентом США Дональдом Трампом и премьер-министром Италии Джорджией Мелони, которые ещё год назад считались ближайшими идеологическими союзниками и архитекторами нового правопопулистского порядка. Публичный скандал, инициированный утверждением Трампа о том, что Мелони якобы «умоляла» его о совместном фото на саммите «G7», стал кульминацией кризиса трансатлантического партнерства, который грозит переформатировать архитектуру европейской безопасности. После встречи двух лидеров в рамках саммита в Эвиан-ле-Бане 15–17 июня и данного Трампом интервью, итальянский премьер выступила с видеообращением, опровергнув высказывания американского президента и заявив о недопустимости подобного тона в отношении союзника. По её ироничной оценке, он не демонстрирует столь же явной решимости по отношению к противникам Запада и США, с руководством которых, напротив, придерживается значительно более примирительного тона. Отдельно Мелони адресно ответила на обвинения в снижении собственного рейтинга, подчеркнув, что её политическая поддержка определяется исключительно способностью отстаивать национальные интересы Италии. Вопрос о собственной популярности премьер квалифицировала как находящийся вне сферы компетенции американского президента и рекомендовала ему сосредоточиться на собственных рейтинговых показателях. По опросам, её одобрение обществом (44%) превышает одобрение Трампа (36%). Дипломатическая реакция итальянской стороны носила последовательный и заметно жёсткий характер. Министр иностранных дел Антонио Таяни отменил запланированный визит в Вашингтон на 21–22 июня, квалифицировав высказывания Дональда Трампа как оскорбительные. Показательно, что консолидированная поддержка Джорджии Мелони вышла за рамки правительственного лагеря. В частности, бывший премьер-министр центристского толка Маттео Ренци дал действиям Трампа резко критическую оценку, назвав их возмутительными. Эвианский скандал стал лишь кульминацией длительного и последовательно нараставшего разрыва между двумя лидерами. Так, 31 марта несколько американских бомбардировщиков в рамках операции «Эпическая ярость» включили в маршрутный план г. Сигонеллу без предварительного согласования с итальянскими властями. Когда командование итальянских вооружённых сил установило, что воздушные суда США уже находятся в полёте, миссия была квалифицирована как боевая операция, требующая парламентского одобрения в соответствии с двусторонними соглашениями, действующими с 1954 года. По итогам этой оценки Италия официально отказала в разрешении на посадку. Принятое решение носило отчётливо политический характер. Выступая в парламенте, Мелони недвусмысленно обозначила позицию страны: Италия не является участницей войны против Ирана и не намерена в неё втягиваться. Американские удары же были охарактеризованы ею как выходящие за рамки международного права. Подобная позиция нашла широкую общественную поддержку. Вместе с тем внутриполитическое положение Мелони в тот период существенно осложнилось: в марте она потерпела поражение на референдуме о судебной реформе, что нанесло серьёзный удар по её репутации политически непотопляемого лидера, а к маю инфляция достигла 3,3% (наивысший показатель с 2023 года). Параллельно развивалась вторая линия конфликта, связанная с фигурой Папы Льва XIV. Понтифик, будучи гражданином США, осудил американские военные действия в Иране в ходе молитвенного бдения в базилике Святого Петра. Трамп ответил резкой публичной критикой, поставив под сомнение компетентность понтифика в вопросах безопасности и внешней политики. Мелони встала на защиту понтифика, что вызвало негативную реакцию Трампа. На первый взгляд, открытое противостояние с президентом США представляется политически самоубийственным шагом для лидера, чья платформа изначально строилась на идеологической близости к республиканскому движению Трампа. Однако внутриполитическая логика раскрывает более сложную расчётную стратегию. Мелони всерьёз рассматривает возможность досрочного проведения выборов в апреле 2027 года. вместо декабря в условиях нараставшего беспокойства относительно дальнейшей эрозии электоральной поддержки. По данным, её партия «Братья Италии» сохраняет 28% поддержки в парламентских опросах, в то время как оппозиционная Демократическая партия – 22%. Вместе с тем совокупный электоральный потенциал левых партий в коалиционном формате достигает порядка 40%, что создаёт реальную угрозу утраты власти. В этом контексте показателен венгерский прецедент. По мнению ряда наблюдателей, отдельные элементы политического стиля Дональда Трампа перекликаются с моделью Виктора Орбана, которую критики связывают с давлением на независимые институты, усилением контроля над университетской средой и системой поощрения лояльных сторонников. При этом по итогам последних венгерских выборов позиции партии Орбана заметно ослабли. В сложившихся обстоятельствах Джорджия Мелони, по всей видимости, руководствовалась следующей стратегической логикой: открытое противостояние с Дональдом Трампом в период его политического ослабления на фоне непопулярной иранской войны и падения рейтингов открывало перед ней ряд тактических возможностей. Во-первых, дистанцирование от ассоциаций её Правительства с дискредитированной Администрацией Трампа. Во-вторых, позиционирование себя как защитницы национального достоинства и суверенитета перед итальянским электоратом перед нападками мощного оппонента. В-третьих, смещение общественного дискурса с экономических трудностей в область внешнеполитической твёрдости. В-четвёртых, адаптация электоральной модели левых партий, успешно использующих антиамериканские настроения и дефицит доверия к американскому лидерству в качестве мобилизующего фактора. Как следствие, Мелони более не воспринимается в качестве наиболее надёжного европейского партнёра Белого Дома. Эксперты подчёркивают необратимый характер произошедшего разрыва, указывая на защиту Папы как на переломный момент, после которого восстановление отношений стало крайне затруднённым. Данный кризис имеет и структурную причину: по мнению ряда исследователей, националистические движения в силу идеологической специфики чаще конкурируют между собой, чем выстраивают устойчивые альянсы. Параллельно обозначился внутренний раскол в итальянском правом лагере. 13 июня бывший генерал Роберто Ванначчи основал партию «Национальное будущее», позиционирующую себя в качестве подлинно правой альтернативы и в короткие сроки набравшую около 100 тысяч членов. Новая структура бросила прямой вызов Мелони справа, апеллируя к тезису о её скомпрометированности вследствие сотрудничества с Трампом, что дополнительно усиливает её мотивацию к выработке независимого политического курса. Аналогичное дистанцирование от политики Трампа прослеживается и в других европейских правопопулистских движениях. Во Франции Жордан Барделла, лидер «Национального объединения» и фаворит президентских выборов 2027 года, не ограничился дистанцированием от Дональда Трампа, прямо квалифицировав его политику как ошибочную. Сопредседатель партии «Альтернатива для Германии» Тино Хрупалла охарактеризовал американскую политику как имеющую имперский характер и предупредил о риске перерастания конфронтации в крупный военный конфликт. Подлинными стратегическими выгодоприобретателями от кризиса трансатлантического единства выступают Россия и Китай. Для Москвы разрыв между США и Европой представляет собой давно преследуемую, но неожиданно реализовавшуюся цель. Для Москвы разрыв между США и Европой совпадает с её долгосрочными внешнеполитическими интересами: ослабление сплочённости НАТО традиционно рассматривается российским руководством как благоприятный сценарий, хотя нынешний раскол инициирован внутренними процессами в самих США, а не внешним давлением. В Москве, вероятно, рассчитывают, что менее сплочённая Европа способна снизить поддержку Украины, что расширяет возможности для затягивания конфликта. Москва рассчитывает, что ослабленная и разобщённая Европа неизбежно снизит свою способность поддерживать Украину и противостоять российскому давлению, что предоставит ей возможность затягивать конфликт в расчёте на постепенное отступление Вашингтона. Для Китая западный раскол открывает стратегическое окно для углубления экономических и политических связей с европейскими столицами на фоне контраста предсказуемости китайского курса и импульсивности американской политики. Одновременно снижение американской сосредоточенности на европейском направлении расширяет оперативную свободу Пекина в индо-тихоокеанском регионе. Для стран Центральной Азии, и в особенности для Узбекистана, ослабление американского влияния на евразийском пространстве создаёт условия для более гибкой многовекторной внешней политики при одновременном усилении российского и китайского присутствия в регионе. В этих условиях стратегическим императивом становится недопущение избыточной зависимости от какого-либо одного центра силы. Таким образом, конфликт между Дональдом Трампом и Джорджией Мелони в действительности является симптомом глубокой реструктуризации мировой политической системы. Распад западного единства, запущенный иранской войной и ускоренный непредсказуемостью американского курса, подрывает основы миропорядка, державшегося на предпосылке неоспоримого американского лидерства. Европейские правопопулистские партии, изначально рассчитывавшие на трамповскую поддержку в реализации собственных антилиберальных повесток, оказались вынуждены дистанцироваться от того самого лидера, чьи идеологические импульсы они разделяли. Для глобального Юга и стран Центральной Азии это означает свёртывание эпохи однополярного мира и наступление многополярной эры, в которой каждое государство вынуждено самостоятельно выстраивать баланс между конкурирующими центрами силы. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Автор:  Миржахон Файзуллаев , студент УМЭД, стажёр Центра стратегической связности ИПМИ Статья  рассматривает развитие Транскаспийского международного транспортного маршрута не только через призму инфраструктурной модернизации, но и как вопрос цифрового управления, интероперабельности данных и технологического суверенитета. Автор показывает, что ключевым ограничением Среднего коридора остаются не столько физические параметры маршрута, сколько административные задержки, несогласованность цифровых систем, высокая вариативность транзитного времени и отсутствие единой операционной платформы. В этом контексте цифровизация рассматривается как главный фактор повышения конкурентоспособности маршрута, особенно для грузоотправителей, которым важна не только скорость, но и предсказуемость поставок. Особое внимание в статье уделяется роли Центральной Азии, прежде всего Казахстана и Узбекистана, которые уже формируют собственные цифровые решения в сфере логистики и таможенного администрирования. Казахстан представлен как один из лидеров цифровой таможенной инфраструктуры, тогда как Узбекистан продвигает систему E-Permit для электронного обмена разрешительными документами в международных грузоперевозках. Автор подчёркивает, что совмещение этих моделей может стать основой для формирования регионального цифрового каркаса Среднего коридора. В более широком смысле статья ставит вопрос о том, кто будет определять правила будущей евразийской логистики: сами государства Центральной Азии или внешние акторы — Китай, Европейский союз и международные платформенные операторы. Центральный вывод работы заключается в том, что Средний коридор вступает в этап, где конкуренция транспортных маршрутов всё больше превращается в конкуренцию цифровых экосистем, стандартов данных и искусственного интеллекта. Поэтому для региона важно перейти от роли транзитной территории к роли одного из архитекторов цифровой инфраструктуры коридора. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

После распада СССР государства Центральной Азии столкнулись с необходимостью консолидации собственной государственности, определения национальных приоритетов развития и укрепления суверенитета. В этих условиях региональное сотрудничество, несмотря на отдельные инициативы, оставалось второстепенным направлением и не сопровождалось созданием устойчивых механизмов координации. В 2000-е годы региональное сотрудничество существовало фрагментарно, а значительная часть региональной повестки формировалась в рамках инициатив с участием внешних партнеров. В этих условиях роль самих государств Центральной Азии в выработке коллективных региональных подходов оставалась ограниченной. Значительный сдвиг произошел в 2017 году, когда в ходе 72-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН Президент Узбекистана Ш.М. Мирзиёев выступил с инициативой проведения регулярных Консультативных встреч глав государств Центральной Азии. Появление данного формата совпало с растущим пониманием необходимости укрепления внутрирегионального диалога и поиска коллективных подходов к решению общих вызовов. Впоследствии Консультативные встречи стали ключевой площадкой для формирования атмосферы доверия и согласования региональной повестки. В этой связи обозначившиеся результаты в региональном сотрудничестве могут рассматриваться как проявление нарастающей региональной зрелости, отражающей качественное углубление взаимодействия государств Центральной Азии. Данный процесс получил своё институциональное закрепление в рамках системы ООН, найдя отражение в решении Генеральной Ассамблеи ООН от 20 мая 2026 года, когда консенсусом была принята резолюция «Укрепление регионального сотрудничества и экономической интеграции в целях обеспечения устойчивого развития в Центрально-Азиатском регионе». Указанная инициатива была выдвинута Президентом Республики Узбекистан в ходе выступления на общих дебатах 80-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре 2025 года. Документ подчеркивает роль и значение проведения регулярных Консультативных встреч глав государств Центральной Азии, которые за сравнительно короткий период превратились в ключевой механизм политического диалога и координации регионального сотрудничества. С момента запуска данного формата в 2018 г. состоялось 7 Консультативных встреч. Справочно: Первая встреча прошла 15 марта 2018 года в Астане (Казахстан), вторая – 29 ноября 2019 года в Ташкенте (Узбекистан), третья – 6 августа 2021 года в Национальной туристической зоне «Аваза» (Туркменистан), четвертая – 21 июля 2022 года в Чолпон-Ате (Кыргызстан), пятая – 14 сентября 2023 года в Душанбе (Таджикистан), шестая – 9 августа 2024 года в Астане (Казахстан), седьмая – 16 ноября 2025 года в Ташкенте (Узбекистан). В ходе последней встречи к консультативному формату на постоянной основе присоединилась Азербайджанская Республика. Проведение восьмой Консультативной встречи глав государств Центральной Азии намечено на 8 октября 2026 года в Национальной туристической зоне «Аваза» в Туркменистане. Регулярные Консультативные встречи глав государств Центральной Азии способствовали формированию принципиально новой политической атмосферы в регионе, обеспечив переход от разрозненных усилий к более согласованному формату взаимодействия. В результате сформировались условия для выработки единого регионального видения и более полного раскрытия коллективного потенциала, что, в свою очередь, открывает дополнительные возможности для расширения сотрудничества со структурами ООН и другими международными организациями. Усилия по формированию консолидированных подходов стран региона также находят отражение в форматах «Центральная Азия плюс», число которых превысило 10 за последние годы. В этой связи резолюция поощряет углубление экономической интеграции и комплексной взаимосвязанности в Центральной Азии и полноценного использования коллективного потенциала региона в качестве одного из необходимых условий для устойчивого развития и свободного перемещения людей, товаров и услуг. В качестве драйверов роста выделяются промышленная кооперация и укрепление связей между малыми и средними предприятиями региона, что должно стимулировать инновации и создание новых рабочих мест. Документ призывает государства-члены, соответствующие структуры и учреждения ООН расширять поддержку Центральной Азии, гибко подстраивая свои программы под приоритеты, которые определяют сами государства региона для своего дальнейшего процветания. В рамках проработки документа проведена комплексная политико-дипломатическая работа (свыше 10 многосторонних консультаций и многочисленные двусторонние переговоры) по итогам которых была согласована редакция документа, отвечающая принципам универсальности резолюций ООН, а также внешнеполитическим и внешнеэкономическим интересам республики. В результате документ заручился широкой межрегиональной поддержкой. Соавторами резолюции выступили 66 государств, представляющих все основные регионы мира, на 5 континентах. Принятая резолюция отражает качественно новый этап развития регионального сотрудничества в Центральной Азии и может рассматриваться как показатель зрелости региона. Документ свидетельствует о постепенном переходе с национальной повестки к региональным интересам, но без определенных изменений в отношениях между странами региона. Резолюция также демонстрирует роль Республики Узбекистан как государства, способного инициировать и продвигать регионально значимые международные инициативы, формируя тем самым элементы коллективной повестки Центральной Азии на глобальном уровне. Одним из ключевых содержательных сдвигов является трансформация регионального нарратива: от акцента на проблематику рисков и вызовов (Афганистан, экстремизм, миграционные процессы) к вопросам экономической интеграции, торгово-транспортной взаимосвязанности и устойчивого развития. В более широком контексте Центральная Азия постепенно позиционируется не только как объект международной помощи, но и как участник формирования решений глобальной повестки, включая вопросы устойчивого развития, энергетической безопасности и транспортной связанности. В совокупности принятие указанной резолюции свидетельствует о консолидации усилий государств региона по формированию более скоординированного и институционально устойчивого формата взаимодействия в Центральной Азии. Документ фактически закрепляет на уровне Генеральной Ассамблеи ООН формирование новой конфигурации регионального сотрудничества, основанной на усилении взаимосвязанности, институционализации диалога и поэтапном укреплении международной субъектности государств региона. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В статье Ноа Гао, опубликованной на платформе Пекинского клуба международного диалога, рассматривается растущий стратегический вес стран Центральной Азии в меняющемся евразийском порядке. Опираясь на результаты своего визита в Узбекистан, участие во Втором форуме по изучению Китая и Центральной Азии, а также на полевые наблюдения, автор утверждает, что Центральная Азия переходит от положения периферийной «буферной зоны» к роли активного регионального игрока. Особое внимание в статье уделяется Узбекистану и Казахстану как главным двигателям региональных преобразований. В ней выделены рыночные реформы, модернизация промышленности, развитие цифровых технологий, привлечение инвестиций и транспортная связь как ключевые факторы экономического подъема Центральной Азии. Узбекистан представлен как особенно динамичный пример, сочетающий демографический рост, развитие обрабатывающей промышленности, цифровое предпринимательство и все более активную региональную политику. Центральной темой статьи является роль молодежи и новых элит в развитии Центральной Азии. Гао отмечает, что демографический рост региона, расширение системы высшего образования и интернационализация подготовки специалистов формируют новое поколение с сильными глобальными амбициями. В то же время в статье указывается на пробел во взаимодействии Китая с молодыми центральноазиатскими элитами: утверждается, что экономическому присутствию Китая пока не соответствует достаточное влияние в сферах образования, развития талантов и интеллектуальных сетей. В целом статья представляет Центральную Азию как формирующийся центр взаимосвязанности, капитала, технологий и геополитического влияния. В ней утверждается, что будущее значение региона будет определяться не только транспортными коридорами и природными ресурсами, но и цифровой инфраструктурой, финансовыми платформами, искусственным интеллектом, туризмом, культурной дипломатией, а также способностью центральноазиатских государств проводить независимые, многовекторные стратегии. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В статье Насибы Эргашовой, подготовленной под руководством Улугбека Ишанходжаева, рассматривается растущая роль Центральной Азии в глобальной гонке за критически важными минералами и анализируется, как формат «C5+1» стал ключевой платформой для взаимодействия США с регионом. В статье показано, что такие минералы, как уран, медь, литий, вольфрам, редкоземельные элементы и сурьма, уже не являются лишь экономическими ресурсами, а представляют собой стратегические активы, связанные с чистой энергетикой, оборонными технологиями, полупроводниками и безопасностью цепочек поставок. В статье подчеркивается, что с 2022 года политика США в отношении Центральной Азии сместилась от повестки дня, ориентированной преимущественно на вопросы безопасности, в сторону ресурсной дипломатии и диверсификации цепочек поставок. Создание диалога «C5+1» по критически важным минералам, вовлечение Казахстана и Узбекистана в Форум партнерства по безопасности минеральных ресурсов, а также недавние инвестиционные механизмы свидетельствуют о растущем интересе Вашингтона к минеральному потенциалу региона. В то же время в статье подчеркивается, что взаимодействие США сталкивается с серьезными структурными ограничениями. Китай уже занимает доминирующее положение в области переработки и обогащения критически важных минералов, в то время как географическое положение Центральной Азии, ограниченная инфраструктура, риски, связанные с управлением, и инвестиционные барьеры затрудняют масштабное участие Запада. Автор утверждает, что одного дипломатического прогресса недостаточно, если за ним не последуют финансирование, создание перерабатывающих мощностей, геологическая разведка и более надежные механизмы защиты инвестиций. В целом статья представляет Центральную Азию как все более важную арену геоэкономической конкуренции между США и Китаем. В ней делается вывод, что если Вашингтон хочет обеспечить устойчивое присутствие в горнодобывающем секторе региона, ему необходимо перейти от диалога к практической реализации, преобразуя инициативы «C5+1» в конкретные проекты, долгосрочные инвестиции и надежные партнерства в сфере цепочек поставок. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Афганистан занимает доминирующее положение в водной географии Южной Азии. Ледники и снежные поля Гиндукуша питают речные системы, которые текут на восток в сторону Пакистана, делая Афганистан ключевым актором региональной гидрологии. Несмотря на свою экономическую уязвимость и международную изоляцию, правительство Талибана контролирует истоки рек, которые Пакистан не может воспроизвести за счёт альтернативных источников. С момента прихода к власти правительство Талибан всё чаще рассматривает контроль над верховьями рек не только как инструмент развития страны, но и как политический рычаг и средство утверждения суверенитета и оказания давления на Пакистан при отсутствии традиционных дипломатических или экономических инструментов. Во-первых, ситуацию усугубляет тот факт, что ни Афганистан, ни Пакистан не ратифицировали Конвенцию ООН 1997 года о праве несудоходных видов использования международных водотоков. Две страны также никогда не заключали двустороннего соглашения о распределении водных ресурсов, что ещё больше ослабляет институциональную основу сотрудничества. Ситуацию усугубляет тот факт, любое формальное соглашение о распределении водных ресурсов фактически означало бы признание линии Дюранда в качестве законной международной границы - позиции, противоречащей давней политической линии Афганистана, усиленной при Талибане. В-вторых, заявление Талибана в 2025 году о строительстве плотины на реке Кунар, открыто представленное как ответ на давление со стороны Пакистана, сигнализирует о том, что вода превратилась из скрытого раздражителя в активный элемент двустороннего противостояния. Несмотря на то, что Пакистан является государством в нижнем течении реки Кабул, в настоящее время он потребляет большую часть пригодной для использования воды, главным образом из-за давней неспособности Афганистана развивать инфраструктуру в верховьях. Этот баланс становится всё более хрупким по мере того, как Афганистан продвигает строительство 12 плотин, рассчитанных на выработку 1,177 МВт электроэнергии, что может сократить ежегодный приток воды в Пакистан почти на 3, 7 млрд кубометров (на 16–17%), что создаёт серьёзные риски для водной обеспеченности, продовольственной безопасности и экономической стабильности. Афганистан использует воды реки Кабул преимущественно для непосредственного снабжения питьевой водой населённых пунктов вдоль береговой линии. Пакистан направляет эти же воды на масштабные стратегические цели: орошение сельского хозяйства, выработку гидроэнергии на таких объектах, как плотины Варсак и Моманд, а также обеспечение питьевой водой примерно 20 млн. человек, зависящих от системы реки Кабул. Однако, представители Талибана прямо обозначили стратегическую логику своих действий, тогда как некоторые эксперты охарактеризовали воду как «единственное невоенное оружие», доступное в ответ на вмешательство Пакистана во внутренние дела Афганистана. Водная инфраструктура в данном случае больше не рассматривается исключительно как средство достижения водной независимости, но и как инструмент принудительной дипломатии в условиях активного двустороннего противостояния. Тем не менее, необходимо отметить важное ограничение. Финансовые ресурсы Афганистана лимитированы, технический потенциал ослаблен десятилетиями конфликта, а немногие иностранные подрядчики готовы работать под контролем Талибана. Политический сигнал о строительстве плотин пока значительно опережает реальные инженерные возможности на местах. В-третьих, углубляющееся участие Индии в афганской гидроэнергетике превратило двусторонний спор в треугольное геополитическое противостояние. Плотина Салма, вырабатывающая орошающая десятки гектаров земли и обеспечивающая водой население провинции Герат, планируемая плотина Шахтут на одном из притоков реки Кабул ещё больше усилит инфраструктурное влияние Индии в водном секторе Афганистана. Помимо этих проектов, Индия, по сообщениям, обязалась инвестировать в общей сложности около $1 млрд., что оказывает решающее влияние на направление и темпы строительства плотин в условиях ограниченных финансов Кабула. Пакистан, в свою очередь, рассматривает этот жест не как нейтральную помощь, а как стратегию Индии для создания «гидравлического сжатия» с двух сторон, нацеленного на сельскохозяйственную базу южного Пенджаба, Синда и Белуджистана. Причина в том, что в мае 2025 года Индия приостановила действие Договора по водам Инда, поставив под угрозу водную безопасность востока Пакистана, тогда как поддерживаемое Индией строительство плотин в Афганистане оказывает давление с запада. В-четвертых, динамика спора демонстрирует фундаментально саморазрушающий характер для Афганистана. Несмотря на растущую напряжённость, Афганистан остаётся структурно зависимым от Пакистана в поставках основных продуктов питания: почти 80% ключевого импорта из Пакистана составляет собой пшеницу, муку и рис. Эта взаимозависимость создаёт парадокс: любые попытки Афганистана ограничить водные потоки с целью ослабления сельскохозяйственного сектора Пакистана, вероятно, приведут к немедленным негативным последствиям для собственной экономики. Снижение сельскохозяйственного производства в Пакистане вызовет рост цен на продовольствие, что напрямую отразится на афганских рынках из-за их зависимости от импортных товаров первой необходимости. В этом смысле оба государства являются экономическими «заложниками» одной и той же речной системы, а вынужденные стратегии рискуют вызвать взаимную уязвимость, а не одностороннее преимущество. Следовательно, вода не может быть эффективно использована как оружие без значительных саморазрушающих издержек. В-пятых, спор усугубляется растущим воздействием изменения климата, которое постепенно сокращает общий объём доступных водных ресурсов. По данным Программы развития ООН, в 2023 году Афганистан занимал шестое место среди стран, наиболее уязвимых к изменению климата, и четвёртое - по общему уровню риска стихийных бедствий. Эти климатические изменения усугубляются ускоренным таянием ледников в Гиндукуше, которые являются ключевыми источниками системы реки Кабул. В результате общий объём доступной воды сокращается, несмотря на продолжающийся рост спроса из-за роста населения и потребностей сельского хозяйства. Вследствие этого даже незначительные вмешательства в верховьях приобретают повышенную политическую чувствительность, поскольку всё чаще воспринимаются через призму дефицита и экзистенциального риска. Водные отношения между Афганистаном и Пакистаном всё в большей степени определяются структурным дисбалансом, слабой правовой базой и растущей геополитической конкуренцией. То, что когда-то было техническим вопросом, стало политически чувствительной сферой, на которую влияют инфраструктура, внешнее участие и стратегические парадигмы. Несмотря на рост напряжённости, экономическая взаимозависимость и внутренние ограничения Афганистана сдерживают устойчивое одностороннее давление. В результате, хотя водные споры, вероятно, будут усиливать политическую напряжённость и вызывать эпизодические кризисы, маловероятно, что они перерастут в прямой вооружённый конфликт. Скорее, вода выступает катализатором, усиливающим существующее недоверие и региональное соперничество, тогда как взаимная уязвимость повышает цену эскалации, побуждая обе стороны, по крайней мере в долгосрочной перспективе, к компромиссному управлению, а не к открытому противостоянию. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.