Соавтор: Ойгуль Юлдашева   На протяжении последнего десятилетия зелёная индустриализация превратилась в один из определяющих экономических трендов современности. Данная концепция описывает процесс, в ходе которого государства перестраивают свои отрасли – производство стали, удобрений, цемента и электроэнергии – с целью существенного сокращения выбросов углекислого газа (CO₂), не жертвуя при этом темпами экономического роста. На практике это предполагает замену угольных и газовых предприятий объектами, работающими на возобновляемых источниках энергии – солнечной и ветровой, – повышение энергоэффективности и переход на производственные технологии с меньшим углеродным следом. Конечной целью является обеспечение экономического развития, которое более не осуществляется в ущерб климату. Этот глобальный сдвиг стал более актуальным с 1 января 2026 г., когда Европейский союз в полной мере ввёл в действие Механизм пограничной углеродной корректировки (CBAM) – принципиальный торгово-политический инструмент, напрямую связывающий экологические стандарты с доступом на рынок. Согласно CBAM, любая компания, стремящаяся экспортировать в ЕС определённые углеродоёмкие товары, обязана приобретать сертификаты, соответствующие объёму CO₂, заключённого в производстве этих товаров. К охватываемой продукции относятся сталь, алюминий, цемент, удобрения, водород и электроэнергия – секторы, в совокупности генерирующие значительную долю мировых промышленных выбросов (в частности, на производство чёрных металлов приходится 7–9% мировых выбросов парниковых газов, на цементную промышленность – около 8%, на алюминиевую – порядка 2–3%, на производство удобрений – 2–3%, на производство водорода – около 2–2,5%, тогда как энергетический сектор обеспечивает примерно 25% мировых выбросов CO₂). Механизм призван обеспечить иностранным производителям те же углеродные издержки, что несут производители в ЕС, уже функционирующие в условиях внутренней системы ценообразования на углерод. ЕС позиционирует CBAM как инструмент предотвращения «углеродной утечки» – риска переноса производства в страны с менее жёсткими экологическими требованиями. Многие развивающиеся экономики, однако, воспринимают его иначе: по их оценке, CBAMфункционирует как форма «углеродного протекционизма» – торгового барьера, использующего экологические критерии для создания заведомо невыгодных условий экспортёрам из государств, осуществляющих зелёный переход. Страны, зависящие от ископаемого топлива – нередко в силу ограниченности финансовых и технологических ресурсов, – обнаруживают, что их товары сталкиваются с дополнительными издержками на границе с ЕС. Это порождает закономерный вопрос: не налагает ли CBAM невольных штрафных санкций на менее состоятельные государства за тот же путь индустриализации, которым на протяжении более ста лет шли нынешние богатые страны?  Для Узбекистана – быстро развивающейся экономики, экспортирующей сталь, алюминий, удобрения и продукты газовой переработки на европейские рынки, – CBAM представляет одновременно серьёзный вызов и стратегическую возможность. С одной стороны, промышленный сектор страны по-прежнему существенно зависит от углеродоёмких источников энергии, что ведёт к росту издержек по CBAM и снижению конкурентоспособности узбекского экспорта в Европе. С другой стороны, Узбекистан располагает исключительными ресурсами солнечной и ветровой энергии и уже запустил одну из наиболее амбициозных программ развития возобновляемой энергетики в Центральной Азии – фундамент, который при распространении на промышленную базу способен снизить зависимость от CBAM, привлечь международные инвестиции и открыть доступ к премиальным рынкам низкоуглеродной продукции.   I. Риски CBAM для экспорта Узбекистана на рынок ЕС Продукция Страны-импортёры ЕС, стоимость (тыс. долл. США) Удобрения Латвия – 46224   |   Румыния – 22778   |   Литва – 16960 Железо и сталь Латвия – 4713   |   Литва – 2794   |   Германия – 523 Алюминий Литва – 10672   |   Латвия – 968   |   Болгария – 115  CBAM ЕС распространяется на шесть категорий продукции: цемент, чёрные металлы, алюминий, удобрения, электроэнергию и водород. Именно в этих секторах Узбекистан сформировал экспортный потенциал, оставаясь при этом в значительной мере зависимым от ископаемого топлива и устаревшей промышленной инфраструктуры. Согласно данным внешней торговли Узбекистана за 2024 год, значительные объёмы экспорта в страны Европейского союза приходятся на удобрения, чёрные металлы и алюминий, основными направлениями поставок которых выступают рынки Латвии, Литвы, Румынии и Германии.  По оценке Международного валютного фонда, совокупные ежегодные издержки, связанные с CBAM, для всего Ближнего Востока и Центральной Азии составят $1,7 млрд в год – что эквивалентно дополнительной пошлине в размере 14% на все охватываемые CBAM товары из региона. В структуре этого суммарного показателя доминируют Узбекистан и Казахстан: на их долю приходится около 90% охватываемых CBAM региональных выбросов – прежде всего в сталелитейном, алюминиевом производстве и производстве удобрений. Такая концентрация обусловлена тем, что обе экономики экспортируют значительные объёмы именно этих углеродоёмких продуктов, в полной мере подпадающих под действие механизма. В докладе Европейской экономической комиссии ООН (ЕЭК ООН, «Последствия Механизма пограничной корректировки углерода для энергетического перехода в Центральной Азии», февраль 2026 г.) приводятся наиболее конкретные прогнозы для Узбекистана: цена на CO₂ в ЕС прогнозируется на уровне $200 за тонну к 2030 г. и около $350 – к 2050 г. При таких уровнях стоимость узбекской стали, поставляемой в Европу, может возрасти на 14%, что кардинально изменит её ценовую конкурентоспособность. Индекс подверженности CBAM Всемирного банка рисует неоднозначную картину. Узбекский алюминий демонстрирует более низкую углеродоёмкость по сравнению со средним производителем в ЕС, что потенциально обеспечивает ему незначительное конкурентное преимущество. Вместе с тем другие ключевые статьи экспорта – в особенности сталь и удобрения – сопряжены со значительными рисками ввиду зависимости Узбекистана от углеродоёмких источников энергии и устаревших производственных технологий. Структурную уязвимость усугубляет отсутствие в Узбекистане национального механизма ценообразования на углерод. По правилам CBAM, экспортёры вправе вычитать из обязательств перед ЕС углеродные платежи, уже уплаченные в стране происхождения товара. В отсутствие подобного механизма узбекские экспортёры несут полные издержки по CBAM, тогда как конкуренты из стран с внутренними системами ценообразования на углерод могут платить существенно меньше. Дополнительную нагрузку создаёт верификационное требование. С 2026 г. отчётность об эмиссиях не может быть самосертифицированной: она подлежит проверке аккредитованными независимыми экспертами. В случае отсутствия или ненадёжности данных ЕС применяет консервативные значения по умолчанию, намеренно устроенные так, чтобы завышать фактические выбросы. Узбекские экспортёры, не располагающие отлаженными системами мониторинга, отчётности и верификации (МОВ), рискуют нести более высокие эффективные издержки по CBAM, чем того требует их реальная углеродная интенсивность.   II. Возможности: солнечная энергетика, модернизация и зелёные сертификаты Наряду с перечисленными рисками CBAM формирует определённые стимулы, на которые Узбекистан уже начал реагировать. Страна обладает структурными преимуществами, которые при их стратегическом задействовании способны превратить CBAM из угрозы в доступ на премиальные зелёные рынки. Природно-географическое положение Узбекистана исключительно благоприятно: страна располагает одним из наивысших уровней солнечной инсоляции в Евразии, а технический потенциал солнечной энергии оценивается в 177 Мтнэ – почти в четыре раза превышая совокупное первичное потребление энергии в стране. Этот потенциал уже активно реализуется. К концу 2025 г. в Узбекистане были введены в эксплуатацию 15 солнечных и 5 ветровых электростанций суммарной установленной мощностью 5582 МВт. Объекты возобновляемой энергетики выработали 10,5 млрд кВт·ч электроэнергии за 2025 г., обеспечив экономию 2,8 млрд м³ природного газа и предотвратив выброс 4,2 млн т вредных веществ. Правительством поставлена амбициозная цель на 2030 год: 54% национальной выработки электроэнергии из ВИЭ при суммарной установленной мощности солнечной и ветровой генерации 21 ГВт, что позволит ежегодно экономить 18 млрд м³ природного газа. Год 2025 был объявлен «Годом охраны окружающей среды и зелёной экономики». Узбекистан привлёк около $35 млрд инвестиций в зелёную энергетику от международных партнёров, в том числе ACWAPower (Саудовская Аравия), Voltalia (Франция) и Азиатского банка развития. В докладе ЕЭК ООН отмечается, что приведение электрогенерации, производства водорода и промышленных процессов в соответствие с сопоставимыми ценами на углерод в ЕС способно одновременно снизить расходы, связанные с CBAM, и способствовать достижению национальных климатических целей. В документе выявлены значительные возможности для перехода с угля на альтернативные виды топлива – до более чем 600 ПДж (около 167 ТВт·ч) к 2050 г. – наряду с расширением электрификации, повышением энергоэффективности и углублённой интеграцией возобновляемых источников. Ряд отечественных промышленных предприятий Узбекистана уже получил международную зелёную сертификацию в сфере энергетики. Расширение зелёной сертификации имеет принципиальное значение, т.к. верифицированное низкоуглеродное производство создаёт информационную базу для расчёта фактических, а не карательных дефолтных, обязательств по CBAM. Компании, способные документально подтвердить экологичность своих производственных процессов, понесут существенно меньшие издержки и получат конкурентное преимущество перед менее прозрачными соперниками. Узбекистан также стал пионером в производстве зелёного водорода. В Чирчике начало работу первое в Центральной Азии промышленное предприятие по его производству, работающее на солнечной и ветровой энергии в рамках государственно-частного партнёрства с ACWA Power.Поскольку водород входит в перечень секторов, охватываемых CBAM, производство зелёного водорода позиционирует Узбекистан как поставщика товара, который – при верификации производства с использованием возобновляемой энергии – будет иметь минимальный встроенный углеродный след и, следовательно, нести минимальную нагрузку CBAM на границе с ЕС. Помимо этого, Узбекистан, Казахстан и Азербайджан продвигают инициативу «Зелёного коридора» – региональный механизм поставок «зелёной» электроэнергии в Европу по подводным и наземным маршрутам передачи. Альянс «Зелёного коридора» был официально учреждён в Баку в июле 2025 г.; итальянская компания CESI приступила к разработке технико-экономического обоснования, ожидаемого в начале 2027 г. В случае реализации коридор позволит Узбекистану экспортировать верифицированную чистую электроэнергию – продукт, соответствующий требованиям CBAM и относящийся к премиальному сегменту, – непосредственно на европейские рынки.   III. Рекомендации для директивных органов и промышленного сектора Узбекистана Создать национальный инструмент ценообразования на углерод Узбекистан должен в приоритетном порядке разработать и внедрить национальный механизм ценообразования на углерод – будь то система торговли выбросами или углеродный налог. По правилам CBAM, верифицированные углеродные платежи, уплаченные внутри страны, могут вычитаться из обязательств перед ЕС. Одна эта реформа способна существенно снизить финансовую нагрузку на узбекских экспортёров. Казахстан уже создал аналогичную систему, пусть и с ценами ниже уровня ЕС. Узбекистан мог бы использовать этот опыт, скорректировав ценообразование в соответствии со своими экономическими условиями. Создать надёжные системы МОВ для промышленности С 2026 г. ЕС применяет карательные значения по умолчанию там, где верифицированные данные об эмиссиях отсутствуют. Узбекистан должен безотлагательно формировать потенциал в области мониторинга, отчётности и верификации (МОВ) в экспортно ориентированных отраслях. Техническое содействие в этих целях доступно от ЕЭК ООН, Всемирного банка и Азиатского банка развития (АБР). Предприятия с верифицированными профилями низких выбросов не только сокращают свои обязательства по CBAM, но и получают возможность продвигать свою продукцию как «зелёную» европейским покупателям, всё настойчивее требующим документальных свидетельств устойчивого развития. Ускорить декарбонизацию в сталелитейной отрасли и производстве удобрений Секторы с наибольшей подверженностью CBAM – чёрная металлургия, алюминиевая промышленность, производство удобрений – должны быть приоритизированы для инвестиций в энергоэффективность и переход на новые виды топлива. Государственно-частные партнёрства и льготное финансирование международных институтов должны быть целенаправленно сосредоточены именно в этих секторах. Активизировать зелёную сертификацию и укрепить позиции на рынке ЕС Узбекистану следует изучить возможности установления связи с Cистемой торговли квотами на выбросы парниковых газов ЕС (EU‑ETS) или заключения соглашений о взаимном признании, которые позволят учитывать внутреннее ценообразование на углерод для целей вычета по CBAM – по примеру Швейцарии и Норвегии. Развивать зелёный водород как стратегический экспортный товар Пионерный завод по производству зелёного водорода в Чирчике необходимо масштабировать и тиражировать. Растущий спрос ЕС на импортный зелёный водород, обусловленный стратегией REPowerEU, открывает для Узбекистана существенную долгосрочную рыночную нишу – при условии верификации производства и развития транспортной инфраструктуры. Следует ускорить реализацию проекта «Зелёного коридора» с планируемым технико-экономическим обоснованием к 2027 г. Европейский союз располагает широким спектром инструментов технического содействия для осуществления зелёной индустриализации – краткосрочными экспертными миссиями в рамках TAIEX, долгосрочным институциональным развитием через программу EU4Environment,специализированным обучением в рамках сети MEDGEM и прямым взаимодействием через Делегацию ЕС в Ташкенте, – которые могут быть задействованы для укрепления национальных систем МОВ, подготовки операторов и верификаторов, а также снижения нагрузки на узбекских экспортёров в части соответствия требованиям. Если Узбекистан будет последовательно реализовывать целенаправленные и выверенные меры – введение национального инструмента ценообразования на углерод, формирование надёжной инфраструктуры МОВ, декарбонизацию энергоёмких отраслей и полную гармонизацию с экологическими стандартами ЕС, – он сможет превратить CBAM из внешнего риска в стратегический катализатор. Проактивный переход позволит не просто сохранить конкурентоспособность узбекского экспорта на европейских рынках, но и позиционировать страну как авторитетного и верифицированного поставщика низкоуглеродной стали, чистой электроэнергии и зелёного водорода. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В статье Наргизы Умаровой рассматривается, как Узбекистан продолжает продвигать проект «Кабульского коридора» несмотря на растущую напряженность между Афганистаном и Пакистаном. В материале подчеркивается, что железная дорога Термез–Наибабад–Майданшахр–Логар–Харлачи остается стратегическим инфраструктурным приоритетом для Ташкента, Кабула и Исламабада, поскольку она может обеспечить кратчайшее наземное сообщение между Центральной и Южной Азией. В статье подчеркивается, что недавняя модернизация железнодорожной линии Хайратан–Мазар-и-Шариф и расширение инфраструктуры на станции Найбабад свидетельствуют о практической приверженности Узбекистана улучшению трансграничной логистики с Афганистаном. Эти шаги не являются единичными техническими мерами, а представляют собой часть более широких усилий по укреплению роли Афганистана в качестве транзитного узла и снижению зависимости региона от более длинных морских маршрутов. Умарова также отмечает, что неоднократные перебои в работе пограничных пунктов между Афганистаном и Пакистаном повысили значимость северных транзитных маршрутов через Центральную Азию. В ответ на это Узбекистан стремится снизить нагрузку на существующие железнодорожные узлы и пограничные станции, в том числе предлагая перенаправить часть грузовых перевозок с перегруженного пограничного пункта «Сарягаш–Келес» на пограничный пункт «Оазис» в Каракалпакстане. В целом статья показывает, что афгано-пакистанский конфликт осложнил, но не остановил развитие «Кабульского коридора». Для Узбекистана этот проект остается ключевым элементом его более широкой стратегии по расширению региональной транспортной связности, диверсификации торговых маршрутов и позиционированию Центральной Азии в качестве моста между Европой, Евразией, Афганистаном и Южной Азией. Читайте на сайте «Jamestown» (на русском языке в Kun.uz) * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

После прихода движения «Талибан» к власти в августе 2021 г. значительная часть международного сообщества ожидала быстрого экономического коллапса Афганистана. Основания для подобных прогнозов казались очевидными: замораживание валютных резервов, прекращение западной финансовой помощи, санкции, фактическое отключение от глобальной банковской системы и отсутствие международного признания нового режима. Однако эти оценки оправдались лишь частично. Несмотря на тяжелейший кризис, режим сумел сохранить управляемость государственного аппарата, централизованный контроль над финансовыми потоками и базовую устойчивость экономики. В настоящее время ключевой интерес представляет не потенциал развития Афганистана, а способность режима адаптироваться к условиям международной изоляции. Фактически «Талибан» выстраивает модель «экономики выживания», основанную не на модернизации и инвестиционном росте, а на сочетании административного контроля, теневых финансовых механизмов, региональной торговли и косвенной внешней поддержки через гуманитарные каналы. Основой финансовой устойчивости режима стали: Таможенные доходы. После 2021 г. «Талибан» сосредоточил особое внимание на контроле торговых переходов с Пакистаном, Ираном и государствами Центральной Азии. В условиях крайне слабой производственной базы именно импорт, транзит и пограничные сборы обеспечивают основную часть бюджетных поступлений. По данным Всемирного банка и ряда международных мониторинговых структур, уже в первые два года после прихода к власти таможенные и налоговые поступления начали восстанавливаться быстрее ожидаемого: в 2023–2024 гг. ежемесячные внутренние доходы режима в отдельные периоды превышали 15–20 млрд афгани (около $200–250 млн), причём значительная часть этих средств приходилась именно на таможенные сборы. Международные эксперты отмечают, что новая Администрация сумела централизовать систему сбора пошлин и существенно сократить уровень низовой коррупции по сравнению с предыдущим Правительством. Если ранее значительная часть доходов растворялась в региональных клиентских сетях и коррупционных схемах, то теперь финансовые потоки в значительно большей степени концентрируются под контролем центрального руководства движения. Особенно важное значение имеют пограничные переходы Торкхам, Чаман и Спин-Болдак на пакистанском направлении, торговые маршруты через Иран и Центральную Азию, через которые проходит основной объём импорта топлива, продовольствия и потребительских товаров. В результате экономика режима приобретает характер «рентной модели границ», при которой государство существует преимущественно за счёт контроля торговых коридоров и импортных потоков, а не развития внутреннего производства. Именно эта система обеспечивает движению «Талибан» относительно стабильные доходы в условиях международной изоляции. Дополнительным фактором стала активизация добычи полезных ископаемых,рассматриваемых как один из немногих потенциальных источников долгосрочной валютной выручки. По оценкам Геологической службы США, совокупная стоимость минеральных ресурсов Афганистана может достигать $1–3трлн. Речь идёт о крупных запасах меди, железной руды, лития, кобальта, золота и редкоземельных металлов. Особое значение имеют месторождение меди Айнак и железорудный бассейн Хаджигак. После возвращения к власти «Талибан» существенно увеличил экспорт угля в Пакистан: в 2022–2023 гг. объём поставок достигал 3–4 млн тонн ежегодно, а доходы режима оценивались в сотни миллионов долларов. Параллельно активизировалось сотрудничество с китайскими компаниями. В 2023 г. Синьцзянская центральноазиатская нефтегазовая компания Китая подписала соглашение о разработке нефтяных месторождений бассейна Амударьи с предполагаемыми инвестициями до $540 млн в течение первых трёх лет. По данным афганского Министерства шахт и нефти, только доходы от нефтедобычи на Амударье в 2025 г. превысили $130 млн. Тем не менее ресурсный сектор по-прежнему сталкиваетсяс системными ограничениями – нехваткой инфраструктуры, технологий, международного финансирования и признанных гарантий безопасности. Поэтому добыча полезных ископаемых пока остается скорее стратегическим резервом режима и инструментом переговоров с внешними партнёрами, прежде всего Китаем, чем полноценной основой экономического роста. При этом ожидания масштабного экономического вовлечения Китая пока не оправдались. Пекин демонстрирует осторожный прагматизм, избегая крупных вложений в условиях нестабильности. Китай заинтересован прежде всего в предотвращении террористических угроз у границ СУАР и в сохранении доступа к потенциальным ресурсам Афганистана, однако не готов брать на себя роль основного спонсора афганской экономики. Параллельно продолжается расширение теневой экономики, исторически являвшейся важнейшей частью афганской хозяйственной системы. Международные санкции лишь усилили значение неформальных финансовых механизмов, прежде всего системы «хавала», обеспечивающей трансграничные расчёты вне традиционной банковской инфраструктуры. Через подобные сети проходят торговые операции, переводы диаспоры, финансирование импорта и значительная часть внутреннего денежного оборота. Принципиально важно, что «Талибан» не пытается ликвидировать теневой сектор. Напротив, режим интегрирует его в собственную систему управления, используя лицензирование посредников, контроль транспортных маршрутов и налогообложение неформальной торговли. В результате теневая экономика становится не признаком слабости государства, а одним из ключевых механизмов его функционирования. Отдельного внимания заслуживает наркоэкономика. Несмотря на более чем 90%-ное сокращение производства опиатов в Афганистане после запрета 2022 г., это не свидетельствует о полном исчезновении наркопроизводства.Во-первых, значительные объёмы опиатов были накоплены заранее. Во-вторых, дефицит предложения вызвал резкий рост цен, что частично компенсировало снижение объёмов производства. В-третьих,усиливается производство синтетических наркотиков, прежде всего метамфетамина. Международные структуры фиксируют устойчивый рост изъятий афганского метамфетамина на Ближнем Востоке, в Южной Азии и Восточной Африке. Производство базируется на растении эфедра, широко распространенном в центральных и западных районах страны. В результате Афганистан постепенно превращается не только в центр опиатного наркотрафика, но и в один из новых узлов производства синтетических наркотиков с более высокой маржинальностью и меньшей зависимостью от сельскохозяйственного цикла. На данном этапе нет достаточных оснований утверждать, что наркоторговля является главным централизованным источником доходов режима. Однако она продолжает играть важную роль в финансировании региональных элит, вооружённых сетей и теневой экономики. Парадоксальным, но критически важным фактором устойчивости режима остается международная гуманитарная помощь, несмотря на отсутствие официального признания «Талибан». Международные организации продолжают финансировать продовольственные программы, инфраструктурные проекты, здравоохранение и гуманитарные операции. По данным ООН, после 2021 г. Афганистан ежегодно получал несколько миллиардов долларов внешней гуманитарной поддержки. Только в 2022 г. объём международной помощи превысил $3 млрд, а в 2023–2024 гг., несмотря на постепенное сокращение финансирования, страна оставалась одним из крупнейших получателей гуманитарной помощи в мире. Гуманитарные программы в той или иной форме охватывают более половины населения страны, тогда как около 23 млн афганцев продолжают нуждаться в постоянной внешней поддержке. Формально эти средства направляются населению, однако фактически они одновременно поддерживают внутренний спрос, занятость, валютное обращение и функционирование базовых социальных сервисов, косвенно стабилизируя и сам режим. В условиях разрушенной экономики гуманитарный сектор превратился в один из крупнейших источников циркуляции денежных средств внутри страны. Через программы ООН и международных НПО финансируются поставки продовольствия, выплата зарплат медицинскому персоналу, объектов водоснабжения и первичной инфраструктуры. Фактически складывается ситуация, при которой международное сообщество, стремясь предотвратить гуманитарную катастрофу и массовую миграцию, одновременно способствует сохранению экономической устойчивости власти «Талибан». При этом сам режим последовательно усиливает контроль над распределением помощи, кадровыми назначениями и логистикой гуманитарных операций, стремясь использовать международное присутствие как инструмент административного влияния и дополнительный источник внутренней легитимности. Таким образом, главная уязвимость режима заключается в отсутствии долгосрочных источников модернизации. Без международного признания, полноценного доступа к глобальной финансовой системе, масштабных инвестиций и институционального развития Афганистан вряд ли сможет перейти от «экономики выживания» к модели устойчивого роста. В конечном итоге экономическая устойчивость режима движения «Талибан» объясняется не эффективностью управления в классическом понимании, а способностью адаптировать государство к условиям длительной изоляции. Афганистан постепенно превращается в пример «низкозатратного авторитарного выживания», где сочетание таможенной ренты, теневой экономики, гуманитарной поддержки и региональных неформальных связей позволяет сохранять управляемость даже без международного признания. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Состоявшийся в г. Астане 29 мая т. г. Евразийский экономический форум следует рассматривать не просто как рутинное мероприятие ЕАЭС, а как показатель более глубокой геополитической перенастройки евразийского пространства. Его главная особенность заключается не только в акценте на искусственный интеллект и цифровую трансформацию, но и в попытке ЕАЭС переосмыслить собственную роль в условиях изменившейся внешнеэкономической среды для России, трансформации транспортных маршрутов, роста роли Китая в евразийских экономических процессах, роста значения средних держав и постепенного пересмотра диверсификации военно-технического сотрудничества отдельными государствами региона. В этом смысле форум стал площадкой, где ЕАЭС пытался представить себя не как традиционный интеграционный формат, нуждающийся в адаптации к новым условиям, а как новую цифровую и регуляторную платформу. Повестка цифрового технического регулирования, искусственного интеллекта, маркировки товаров, электронного документооборота, цифровых транспортных коридоров и прослеживаемости продукции отражает стремление объединения перейти от классической таможенной интеграции к более сложной модели контроля над торговыми потоками, стандартами, данными и логистическими процедурами. Это означает, что будущее влияние ЕАЭС будет определяться не только тарифами и режимами доступа к рынкам, но и тем, кто будет устанавливать цифровые правила торговли, сертификации, санитарного контроля, транзита и промышленной кооперации. Однако за технократической повесткой форума просматриваются более глубокие политические противоречия. Наиболее показателен в этом отношении армянский фактор. Армения остаётся членом ЕАЭС, но её внешнеполитическая и военно-политическая траектория всё заметнее расходится с российской линией. Ереван фактически заморозил участие в ОДКБ, развивает отношения с ЕС и США, а также диверсифицирует источники вооружений, включая закупки и сотрудничество с Индией и Францией. При этом экономически Армения пока не готова к резкому разрыву с ЕАЭС, поскольку её торговые, энергетические и миграционные связи с Россией остаются значимыми. Поэтому Армения становится одним из ключевых индикаторов трансформации прежней модели евразийской интеграции: членство в ЕАЭС уже не означает полное совпадение внешнеполитических приоритетов с Россией. Эта ситуация демонстрирует более широкую проблему для России. В российском экспертно-политическом дискурсе многовекторность соседних государств нередко рассматривается через призму сохранения регионального влияния. Российская реакция на европейский курс Армении показывает, что для Москвы ЕАЭС не является исключительно экономическим проектом, а скорее как часть системы политического, инфраструктурного и стратегического удержания постсоветского пространства. Отсюда возникает внутреннее противоречие: с одной стороны, ЕАЭС стремится говорить языком цифровой экономики, технологической модернизации и безбарьерной торговли; с другой – российское политическое восприятие по-прежнему исходит из традиционного представления о региональной координации и пределах внешнеполитического манёвра. Эта противоречивость особенно важна для Центральной Азии. В регионе сохраняются тесные экономические связи с Россией, но одновременно усиливается стремление к диверсификации внешних партнёров. В военной сфере это проявляется в постепенной диверсификации источников военно-технического сотрудничества и расширении связей с Китаем, Турцией, западными и другими производителями. Значительная часть военно-технического сотрудничества Казахстана традиционно связана с российским направлением среди стран региона, однако вопрос диверсификации постепенно становится частью его долгосрочной безопасности. Для Узбекистана, Кыргызстана, Таджикистана и Туркменистана эта тенденция имеет ещё более выраженное значение, поскольку военная, технологическая и транспортная политика всё меньше может быть привязана только к одному внешнему центру. Китай в этой конфигурации является не столько участником форума, сколько главным внешним структурным фактором. ЕАЭС вынужден выстраивать свою цифровую и транспортную повестку с учётом китайской инициативы «Пояс и путь». Для Москвы и ЕЭК это создаёт двойственную задачу: с одной стороны, необходимо использовать китайские инвестиции, транспортные коридоры и торговую динамику; с другой – сохранить собственную регуляторную субъектность ЕАЭС при сопряжении с китайскими инфраструктурными инициативами. Особое значение имеет и участие внешних партнёров, прежде всего Ирана и ОАЭ. Иран представляет для ЕАЭС южное направление, связанное с коридором «Север–Юг», санкционно устойчивой торговлей и выходом к рынкам Ближнего Востока и Южной Азии. ОАЭ, напротив, выступают как финансово-логистический узел, через который ЕАЭС пытается расширить связи с Персидским заливом и глобальными торговыми потоками. Союз стремится выйти за рамки постсоветской географии и представить себя как звено евразийско-ближневосточной экономической архитектуры. Для Центральной Азии такая трансформация создаёт как возможности, так и риски. Положительный эффект состоит в том, что страны региона получают больше инструментов для транспортной диверсификации, цифровизации торговли, снижения транзитных издержек и расширения доступа к рынкам ЕАЭС, Ирана, Персидского залива и Китая. Однако риски связаны с возможным усилением регуляторной зависимости: цифровые стандарты, системы маркировки, технические регламенты, санитарные процедуры и платформы обмена данными могут стать не только инструментом облегчения торговли, но и новым механизмом контроля внешнеэкономических потоков. Однако кейс Армении, усиление Китая, участие Ирана и ОАЭ, диверсификация Центральной Азии показывают, что евразийская интеграция постепенно приобретает более многоакторный характер, а превращается в пространство конкуренции разных центров силы, маршрутов и регуляторных моделей. Экономический анализ. Экономическое измерение форума также показывает, что цифровая повестка имеет для Узбекистана не абстрактное, а прямое прикладное значение. ЕАЭС остаётся одним из ключевых торгово-экономических направлений для Узбекистана, демонстрируя устойчивую динамику роста. По имеющимся данным (Таблица 1), в 2017–2025 гг. товарооборот с ЕАЭС увеличился с $7,2 млрд до $20,2 млрд (почти в 2,8 раза). Экспорт Узбекистана в страны ЕАЭС вырос с $3,3 млрд до $6,9 млрд, а импорт – с $3,9 млрд до $13,3 млрд. Такая динамика показывает, что экономические связи Узбекистана с ЕАЭС носят устойчивый и структурный характер. Таблица 1. Товарооборот Узбекистана с государствами-членами ЕАЭС (2025 г. в сравнении с 1 кв. 2026 г.) Россия и Казахстан остаются главными партнёрами Узбекистана внутри евразийского пространства, что объясняется не только масштабом их экономик, но и географической близостью, транспортной взаимосвязанностью, энергетическими потоками, производственными связями и трудовой мобильностью. ЕАЭС для Узбекистана является не только рынком сбыта, но и источником сырья, топлива, продовольствия, промышленных товаров, оборудования и логистических возможностей. При этом торговля Узбекистана с ЕАЭС сохраняет выраженную асимметрию (Таблица 2). Узбекистан экспортирует в страны Союза промышленные товары, текстильную продукцию, продовольствие, плодоовощную продукцию, услуги, отдельные виды машинной продукции и химические товары. В свою очередь, из стран ЕАЭС импортируются металлы, нефтепродукты, газ, зерно, мука, растительные масла, фармацевтическая продукция, древесина, оборудование и иные промышленные компоненты. Такой дефицит не обязательно следует рассматривать как однозначно негативный фактор, поскольку значительная часть импорта используется для внутреннего производства, строительства, переработки и поддержания ценовой стабильности на внутреннем рынке. Таблица 2. Товарная структура торговли Узбекистана и ЕАЭС (конец 2025 г.) Именно поэтому цифровизация торговли, обсуждавшаяся на форуме, имеет для Узбекистана особое значение. Если цифровые транспортные коридоры, электронные документы, навигационные пломбы, техническое регулирование, санитарные и фитосанитарные процедуры, цифровая маркировка и прослеживаемость товаров будут работать эффективно, они могут снизить издержки экспорта, ускорить прохождение границ, повысить прозрачность поставок и облегчить доступ узбекских товаров на рынки стран ЕАЭС. Однако при неблагоприятном сценарии те же инструменты могут стать новым слоем нетарифных барьеров, если цифровые стандарты будут формироваться без учёта интересов государств-наблюдателей и внешних торговых партнёров. Особенно чувствительными для Узбекистана являются аграрный сектор, текстильная промышленность, пищевая переработка, электротехника, фармацевтика, строительные материалы и транспортные услуги. Эти отрасли либо уже ориентированы на рынки ЕАЭС,либо зависят от сырья, компонентов и логистических маршрутов, связанных с евразийским пространством. Вопрос совместимости национальных систем сертификации, маркировки, фитосанитарного контроля и электронного документооборота становится условием сохранения конкурентоспособности узбекского экспорта, нежели лишь технической деталью. Инвестиционное измерение также подтверждает глубину экономической связанности. В Узбекистане действует более 5 тыс. предприятий с капиталом стран ЕАЭС, а инвестиции из государств Союза направляются преимущественно в реальный сектор: энергетику, металлургию, телекоммуникации, логистику, лёгкую промышленность, машиностроение и агропромышленную переработку. Создавая основу для промышленной кооперации, это требует от Узбекистана более активной политики по локализации производства, повышению добавленной стоимости и недопущению превращения страны исключительно в рынок сбыта или площадку для низкотехнологичной сборки. Таблица 3. Профиль прямых иностранных инвестиций ЕАЭС в Узбекистане (2025 г.) Отдельного внимания заслуживает роль Евразийского банка развития и других региональных финансовых механизмов.Для Узбекистана они могут быть полезны в проектах транспортной инфраструктуры, энергетики, модернизации коммунальных сетей, агропромышленного комплекса и цифровой логистики. Использование таких инструментов должно быть сбалансировано с сотрудничеством с другими международными финансовыми институтами, чтобы инфраструктурная модернизация не создавала чрезмерной зависимости от одного финансово-институционального контура. Не менее важным является рынок труда. Для Узбекистана ЕАЭС остаётся значимым пространством трудовой миграции, а денежные переводы трудовых мигрантов продолжают играть важную роль для домохозяйств и внутреннего потребления. Цифровизация рынка труда ЕАЭС (электронные трудовые договоры, цифровые платформы занятости, биометрические инструменты, электронную регистрацию и обмен данными) напрямую затрагивает интересы граждан Узбекистана. Такие механизмы могут упростить легальное трудоустройство и снизить уровень неформальной занятости, но одновременно могут усилить административный контроль и создать новые риски для мигрантов при отсутствии прозрачных правил защиты их прав. В этом контексте приобретают внешнеэкономическое значение внутренние реформы Узбекистана. Упрощение налогового администрирования, повышение порога перехода на НДС, цифровизация малого и среднего бизнеса, формализация занятости и развитие электронных сервисов создают предпосылки для более активного участия узбекских предприятий в трансграничной цифровой торговле. Бизнес, находящийся в тени, не может полноценно пользоваться цифровой маркировкой, электронными декларациями, платформами электронной коммерции и системами прослеживаемости товаров. Следовательно, внутренняя формализация экономики становится условием внешней конкурентоспособности. Выводы и рекомендации для Узбекистана. Значение форума для Узбекистана необходимо рассматривать не в логике сближения или дистанцирования от ЕАЭС, а прагматического управления взаимозависимостью. Узбекистану важно участвовать в обсуждении цифровых и регуляторных механизмов ЕАЭС, поскольку они прямо затрагивают экспорт, транзит, сертификацию, аграрную торговлю, логистику и промышленную кооперацию. В то же время Ташкенту необходимо избегать решений, способных ограничить его многовекторную внешнеэкономическую политику, переговорный процесс по ВТО, сотрудничество с Китаем, Европейским союзом, Турцией, странами Персидского залива и Южной Азией. Форум в Астане демонстрирует, что ЕАЭС пытается перейти от классической модели интеграции, основанной на таможенных процедурах и общих рынках, к цифровой модели. Для Узбекистана это создаёт возможности снижения торговых барьеров, расширения экспорта, подключения к цифровым транспортным коридорам, развития промышленной кооперации и участия в региональных инфраструктурных проектах. В практическом плане целесообразно использовать итоги форума для продвижения нескольких направлений: Во-первых, ускорить работу по устранению технических, санитарных и фитосанитарных барьеров для узбекских товаров; Во-вторых, проработать подключение к цифровым транспортным коридорам, электронным накладным, навигационным пломбам и системам обмена данными; В-третьих, расширить промышленную кооперацию в секторах, где Узбекистан уже имеет производственную базу и экспортный потенциал; В-четвёртых, внимательно изучить опыт цифровой маркировки, госзакупок, аграрных платформ и цифровой статистики, но адаптировать его к национальным интересам; В-пятых, необходимо использовать статус наблюдателя для институционального диалога, не принимая на себя обязательств, ограничивающих многовекторную внешнеэкономическую политику. Ключевая задача состоит не в институциональном углублении участия в ЕАЭС, а в выборочном подключении к тем механизмам, которые дают практический экономический эффект без ограничения стратегической автономии. Такой подход позволит использовать преимущества евразийской связанности, не превращая её в зависимость от одного интеграционного центра. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

Отношения между Пакистаном и Афганистаном на протяжении десятилетий сохраняют двойственный характер: формальное стратегическое взаимодействие сочетается с устойчивым взаимным недоверием, приграничной конфронтацией и конкуренцией за влияние в трансграничном пространстве. Современный этап развития ситуации показывает, что конфликт между сторонами носит не ситуативный, а структурный характер, а его причины лежат значительно глубже текущих политических кризисов или деятельности отдельных вооружённых групп. Ключевая особенность пакистано-афганских отношений заключается в том, что обе стороны рассматривают друг друга одновременно как необходимого партнёра и как источник угроз национальной безопасности. Для Пакистана Афганистан традиционно воспринимается через призму стратегической уязвимости западного направления, внутренней этнополитической стабильности и регионального соперничества с Индией. Для Афганистана Пакистан остаётся государством, стремящимся ограничить афганский суверенитет посредством политического, военного и идеологического влияния. Основой долговременного конфликта остаётся несовпадение фундаментальных представлений о безопасности и государственности. Пакистанская стратегия исторически строилась на стремлении обеспечить контролируемое и лояльное политическое пространство в Афганистане, исключающее возможность формирования в Кабуле правительства, ориентированного на тесное сотрудничество с Индией или поддерживающего пуштунский национализм. Именно этим объясняется многолетняя ставка пакистанского военно-разведывательного аппарата на использование афганских вооружённых и религиозно-политических групп в качестве инструмента регионального влияния. В то же время для значительной части афганских политических элит и общества Пакистан воспринимается как главный внешний фактор дестабилизации, способствующий сохранению вооружённых сетей, трансграничного экстремизма и хронической нестабильности внутри страны. В результате между сторонами сформировалась устойчивая модель ограниченного сотрудничества при отсутствии стратегического доверия. Одним из центральных источников напряжённости остаётся приграничный фактор. Линия Дюранда продолжает играть роль не только спорной границы, но и символа нерешённого вопроса трансграничной пуштунской идентичности. Для Исламабада проблема контроля приграничных территорий напрямую связана с рисками сепаратизма и внутренней дестабилизации. Для Кабула - с вопросом исторической и политической легитимности границы. В современных условиях данный фактор усиливается слабой управляемостью приграничных районов, активностью вооружённых групп и высокой степенью автономности племенных структур. Дополнительным источником конфликта является различие в подходах сторон к использованию радикальных вооружённых движений. На протяжении длительного периода Пакистан рассматривал часть афганских исламистских структур как инструмент обеспечения собственных интересов в Афганистане. Однако постепенная фрагментация радикальной среды привела к утрате полного контроля над этими группами. В результате многие структуры, первоначально рассматривавшиеся как внешнеполитический актив, трансформировались в самостоятельный фактор угрозы для самого Пакистана. Особое значение в настоящее время приобретает деятельность движения Техрик-и-Талибан Пакистан (TTП), которое после прихода «Талибана» к власти в Кабуле существенно расширило возможности для базирования, логистики и координации действий на афганской территории. По оценкам Мониторинговой группы СБ ООН, в настоящее время на территории Афганистана находятся около 6 тыс. боевиков TTП, сосредоточенных преимущественно в приграничных с Пакистаном восточных провинциях страны. Исламабад всё более открыто обвиняет афганские власти в неспособности либо нежелании ограничивать деятельность TTP. Афганская сторона, в свою очередь, отвергает обвинения и обвиняет Пакистан в попытках давления и вмешательства во внутренние дела страны. На фоне последнего обострения приграничного конфликта в октябре 2025 года столкновения привели к гибели десятков военнослужащих с обеих сторон (по разным оценкам более 60человек в каждой из стран), а также к многочисленным ранениям, тогда как среди гражданского населения Афганистана, по данным ООН, было зафиксировано не менее 37 погибших и свыше 400 раненых, что придало противостоянию дополнительную остроту и вывело его на уровень наиболее масштабной эскалации последних лет. Возвращение Талибана к власти в Афганистане в 2021 году первоначально воспринималось Пакистаном как стратегическое достижение, способное обеспечить формирование дружественного режима и снизить уровень угроз на западной границе. Однако последующее развитие ситуации показало ограниченность подобных ожиданий. Несмотря на исторические связи между пакистанскими структурами безопасности и афганскими талибами, новое руководство Афганистана демонстрирует значительно более высокий уровеньсамостоятельности, чем предполагалось в Исламабаде. Более того, идеологическая и этническая близость между афганскими талибами и TTП объективно ограничивает готовность Кабула к жёстким действиям против пакистанских антиправительственных группировок. В результате Пакистан оказался в ситуации, при которой приход к власти союзной силы не привёл к укреплению безопасности, а, напротив, способствовал расширению трансграничных угроз. Дополнительным фактором напряжённости стали усилившиеся пограничные столкновения, строительство Пакистаном инженерных заграждений вдоль линии Дюранда, массовые депортации афганских беженцев и рост антипакистанских настроений внутри Афганистана. Данные процессы формируют долгосрочную негативную динамику, осложняющую возможности для политического урегулирования. Существенное влияние на развитие конфликта продолжают оказывать внешние игроки. Для Индии Афганистан остаётся важным направлением стратегического сдерживания Пакистана и расширения политического присутствия в регионе. Исламабад традиционно рассматривает любое усиление индийского влияния в Кабуле как прямую угрозу собственной безопасности. Именно фактор индийско-пакистанского соперничества во многом объясняет стремление Пакистана сохранять максимальное влияние на внутриполитические процессы в Афганистане. Дополнительное обострение пакистано-афганских отношений вызвал официальный визит главы МИД талибского правительства Амир Хан Муттаки в Нью-Дели 9 октября 2025 года, где он провёл переговоры с индийским руководством по вопросам политического взаимодействия, торговли и гуманитарного сотрудничества. В Исламабаде активизация контактов между Кабулом и Дели была воспринята как тревожный сигнал и очередное свидетельство усиления индийского влияния в Афганистане, что усилило и без того существующие противоречия между Пакистаном и де-факто властями в Кабуле. Китай заинтересован прежде всего в предотвращении распространения нестабильности на региональные транспортно-логистические проекты, включая КПЭК, и в минимизации угроз для Синьцзян-Уйгурского автономного района. В этой связи Пекин поддерживает рабочие контакты как с Пакистан, так и с Афганистан, одновременно избегая прямого вовлечения в конфликт. При этом Китай активно развивает взаимодействие с государствами Центральной Азии, рассматривая регион как ключевое звено инициативы «Один пояс - один путь» и важный элемент обеспечения безопасности западных рубежей КНР. Иран рассматривает ситуацию через призму безопасности шиитских общин, миграционных рисков и борьбы за влияние в западных районах Афганистана. При этом Тегеран сохраняет прагматичный подход к взаимодействию с талибами, несмотря на сохраняющиеся противоречия. Одновременно Иран стремится укреплять транспортно-экономические связи со странами Центральной Азии, используя афганское направление как часть более широкой региональной стратегии, включая развитие транзитных маршрутов к государствам региона. Особое значение в региональной политике приобретает Узбекистан, который после прихода талибов к власти занял одну из наиболее активных и прагматичных позиций среди стран Центральной Азии. Ташкент последовательно выступает за поддержание диалога с Кабулом, развитие транспортной взаимосвязанности и вовлечение Афганистан в региональные экономические проекты. Для Узбекистана стабильность в Афганистане напрямую связана с вопросами безопасности южных границ, перспективами реализации железнодорожного коридора Термез - Мазари-Шариф – Кабул - Харлачи и расширением торгово-экономического сотрудничества между Центральной и Южной Азией. На этом фоне ухудшение отношений между Кабулом и Исламабадом, сопровождающееся периодическим закрытием ключевых пограничных переходов Торкхам и Чаман, негативно отражается не только на двусторонней афгано-пакистанской торговле, но и на экономических интересах государств Центральной Азии. Перебои в транзите товаров, многомиллионные потери участников внешней торговли, рост логистических издержек и снижение предсказуемости транспортных маршрутов подрывают планы стран региона по расширению доступа к пакистанским портам и рынкам Южной Азии. В этих условиях Узбекистан стремится сохранять сбалансированные отношения как с Кабулом, так и с Исламабадом, избегая втягивания в их противоречия и одновременно выступая за стабилизацию региональных транспортных коммуникаций. Для США после вывода войск приоритетом остаётся недопущение превращения Афганистана в глобальный центр транснационального терроризма. Вместе с тем снижение американского присутствия объективно сократило возможности внешнего балансирования между Кабулом и Исламабадом. В новых условиях государства Центральной Азии, прежде всего Узбекистан, всё чаще выступают самостоятельными региональными посредниками и площадками для дипломатического взаимодействия по афганской проблематике. Текущая динамика свидетельствует о том, что даже при сохранении формальных каналов взаимодействия стороны в ближайшей перспективе вряд ли смогут перейти к устойчивому стратегическому партнёрству. Более вероятным сценарием остаётся сохранение модели ограниченного взаимодействия на фоне периодических кризисов, трансграничных инцидентов и взаимного давления. Главное противоречие сложившейся ситуации заключается в том, что Пакистан, стремясь укрепить собственную безопасность посредством формирования дружественного политического режима в Афганистане, в результате столкнулся с усилением именно тех трансграничных угроз, которые изначально пытался минимизировать. Это свидетельствует об ограниченной эффективности стратегии опоры на управляемое влияние в условиях высокой фрагментации афганского политического пространства и сохраняющейся активности вооружённых группировок. В итоге региональная динамика всё в большей степени определяется не контролируемым воздействием отдельных внешних игроков, а совокупностью взаимосвязанных конфликтов, выходящих за рамки двусторонней логики «Кабул - Исламабад». * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.

В статье Мухаммада Худжаназарова, студента бакалавриата УМЭД и стажера ИПМИ, а также Джулии Дэвис, леткора УМЭД и приглашенного научного сотрудника ИПМИ, рассматривается, как послевоенный либеральный международный порядок, построенный вокруг МВФ, Всемирного банка, ВТО и постепенно либерализующейся мировой торговли, оказался под давлением после глобального финансового кризиса 2008 года. Авторы утверждают, что замедление глобализации, усиление геополитического соперничества, ослабление многосторонних институтов и растущее недовольство среди стран с развивающейся экономикой создали условия для того, чтобы региональные альянсы стали играть более значимую роль в управлении. Опираясь на примеры АСЕАН/РСЭП, БРИКС+ и Шанхайской организации сотрудничества, в статье показано, что эти региональные объединения уже не являются лишь вспомогательными платформами в рамках глобального порядка. Напротив, они разрабатывают независимые торговые правила, финансовые механизмы, практики обеспечения безопасности и нормативные рамки, которые все в большей степени бросают вызов многостороннему сотрудничеству, доминируемому Западом. АСЕАН/РСЭП анализируются через призму управления торговлей, БРИКС+ — через призму финансовой контргегемонии и дедолларизации, а ШОС — через призму сотрудничества в сфере безопасности, основанного на суверенитете и невмешательстве. Основной аргумент заключается в том, что мир движется к более фрагментированной и многополярной системе управления, в которой глобальные институты и региональные организации сосуществуют, конкурируют и пересекаются. Авторы приходят к выводу, что региональные альянсы вряд ли полностью заменят устоявшиеся международные организации, но они уже меняют правила, нормы и баланс сил в международных отношениях. * Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.