Состоявшийся в г. Астане 29 мая т. г. Евразийский экономический форум следует рассматривать не просто как рутинное мероприятие ЕАЭС, а как показатель более глубокой геополитической перенастройки евразийского пространства. Его главная особенность заключается не только в акценте на искусственный интеллект и цифровую трансформацию, но и в попытке ЕАЭС переосмыслить собственную роль в условиях изменившейся внешнеэкономической среды для России, трансформации транспортных маршрутов, роста роли Китая в евразийских экономических процессах, роста значения средних держав и постепенного пересмотра диверсификации военно-технического сотрудничества отдельными государствами региона.
В этом смысле форум стал площадкой, где ЕАЭС пытался представить себя не как традиционный интеграционный формат, нуждающийся в адаптации к новым условиям, а как новую цифровую и регуляторную платформу. Повестка цифрового технического регулирования, искусственного интеллекта, маркировки товаров, электронного документооборота, цифровых транспортных коридоров и прослеживаемости продукции отражает стремление объединения перейти от классической таможенной интеграции к более сложной модели контроля над торговыми потоками, стандартами, данными и логистическими процедурами.
Это означает, что будущее влияние ЕАЭС будет определяться не только тарифами и режимами доступа к рынкам, но и тем, кто будет устанавливать цифровые правила торговли, сертификации, санитарного контроля, транзита и промышленной кооперации. Однако за технократической повесткой форума просматриваются более глубокие политические противоречия. Наиболее показателен в этом отношении армянский фактор. Армения остаётся членом ЕАЭС, но её внешнеполитическая и военно-политическая траектория всё заметнее расходится с российской линией.
Ереван фактически заморозил участие в ОДКБ, развивает отношения с ЕС и США, а также диверсифицирует источники вооружений, включая закупки и сотрудничество с Индией и Францией. При этом экономически Армения пока не готова к резкому разрыву с ЕАЭС, поскольку её торговые, энергетические и миграционные связи с Россией остаются значимыми. Поэтому Армения становится одним из ключевых индикаторов трансформации прежней модели евразийской интеграции: членство в ЕАЭС уже не означает полное совпадение внешнеполитических приоритетов с Россией.
Эта ситуация демонстрирует более широкую проблему для России. В российском экспертно-политическом дискурсе многовекторность соседних государств нередко рассматривается через призму сохранения регионального влияния. Российская реакция на европейский курс Армении показывает, что для Москвы ЕАЭС не является исключительно экономическим проектом, а скорее как часть системы политического, инфраструктурного и стратегического удержания постсоветского пространства.
Отсюда возникает внутреннее противоречие: с одной стороны, ЕАЭС стремится говорить языком цифровой экономики, технологической модернизации и безбарьерной торговли; с другой – российское политическое восприятие по-прежнему исходит из традиционного представления о региональной координации и пределах внешнеполитического манёвра.
Эта противоречивость особенно важна для Центральной Азии. В регионе сохраняются тесные экономические связи с Россией, но одновременно усиливается стремление к диверсификации внешних партнёров. В военной сфере это проявляется в постепенной диверсификации источников военно-технического сотрудничества и расширении связей с Китаем, Турцией, западными и другими производителями.
Значительная часть военно-технического сотрудничества Казахстана традиционно связана с российским направлением среди стран региона, однако вопрос диверсификации постепенно становится частью его долгосрочной безопасности. Для Узбекистана, Кыргызстана, Таджикистана и Туркменистана эта тенденция имеет ещё более выраженное значение, поскольку военная, технологическая и транспортная политика всё меньше может быть привязана только к одному внешнему центру.
Китай в этой конфигурации является не столько участником форума, сколько главным внешним структурным фактором. ЕАЭС вынужден выстраивать свою цифровую и транспортную повестку с учётом китайской инициативы «Пояс и путь».
Для Москвы и ЕЭК это создаёт двойственную задачу: с одной стороны, необходимо использовать китайские инвестиции, транспортные коридоры и торговую динамику; с другой – сохранить собственную регуляторную субъектность ЕАЭС при сопряжении с китайскими инфраструктурными инициативами.
Особое значение имеет и участие внешних партнёров, прежде всего Ирана и ОАЭ. Иран представляет для ЕАЭС южное направление, связанное с коридором «Север–Юг», санкционно устойчивой торговлей и выходом к рынкам Ближнего Востока и Южной Азии.
ОАЭ, напротив, выступают как финансово-логистический узел, через который ЕАЭС пытается расширить связи с Персидским заливом и глобальными торговыми потоками. Союз стремится выйти за рамки постсоветской географии и представить себя как звено евразийско-ближневосточной экономической архитектуры.
Для Центральной Азии такая трансформация создаёт как возможности, так и риски. Положительный эффект состоит в том, что страны региона получают больше инструментов для транспортной диверсификации, цифровизации торговли, снижения транзитных издержек и расширения доступа к рынкам ЕАЭС, Ирана, Персидского залива и Китая.
Однако риски связаны с возможным усилением регуляторной зависимости: цифровые стандарты, системы маркировки, технические регламенты, санитарные процедуры и платформы обмена данными могут стать не только инструментом облегчения торговли, но и новым механизмом контроля внешнеэкономических потоков. Однако кейс Армении, усиление Китая, участие Ирана и ОАЭ, диверсификация Центральной Азии показывают, что евразийская интеграция постепенно приобретает более многоакторный характер, а превращается в пространство конкуренции разных центров силы, маршрутов и регуляторных моделей.
Экономический анализ. Экономическое измерение форума также показывает, что цифровая повестка имеет для Узбекистана не абстрактное, а прямое прикладное значение. ЕАЭС остаётся одним из ключевых торгово-экономических направлений для Узбекистана, демонстрируя устойчивую динамику роста.
По имеющимся данным (Таблица 1), в 2017–2025 гг. товарооборот с ЕАЭС увеличился с $7,2 млрд до $20,2 млрд (почти в 2,8 раза). Экспорт Узбекистана в страны ЕАЭС вырос с $3,3 млрд до $6,9 млрд, а импорт – с $3,9 млрд до $13,3 млрд. Такая динамика показывает, что экономические связи Узбекистана с ЕАЭС носят устойчивый и структурный характер.
Таблица 1. Товарооборот Узбекистана с государствами-членами ЕАЭС (2025 г. в сравнении с 1 кв. 2026 г.)
Россия и Казахстан остаются главными партнёрами Узбекистана внутри евразийского пространства, что объясняется не только масштабом их экономик, но и географической близостью, транспортной взаимосвязанностью, энергетическими потоками, производственными связями и трудовой мобильностью. ЕАЭС
для Узбекистана является не только рынком сбыта, но и источником сырья, топлива, продовольствия, промышленных товаров, оборудования и логистических возможностей.
При этом торговля Узбекистана с ЕАЭС сохраняет выраженную асимметрию (Таблица 2). Узбекистан экспортирует в страны Союза промышленные товары, текстильную продукцию, продовольствие, плодоовощную продукцию, услуги, отдельные виды машинной продукции и химические товары. В свою очередь, из стран ЕАЭС импортируются металлы, нефтепродукты, газ, зерно, мука, растительные масла, фармацевтическая продукция, древесина, оборудование и иные промышленные компоненты.
Такой дефицит не обязательно следует рассматривать
как однозначно негативный фактор, поскольку значительная часть импорта используется для внутреннего производства, строительства, переработки и поддержания ценовой стабильности на внутреннем рынке.
Таблица 2. Товарная структура торговли Узбекистана и ЕАЭС (конец 2025 г.)
Именно поэтому цифровизация торговли, обсуждавшаяся
на форуме, имеет для Узбекистана особое значение. Если цифровые транспортные коридоры, электронные документы, навигационные пломбы, техническое регулирование, санитарные и фитосанитарные процедуры, цифровая маркировка и прослеживаемость товаров будут работать эффективно, они могут снизить издержки экспорта, ускорить прохождение границ, повысить прозрачность поставок
и облегчить доступ узбекских товаров на рынки стран ЕАЭС.
Однако при неблагоприятном сценарии те же инструменты могут стать новым слоем нетарифных барьеров, если цифровые стандарты будут формироваться без учёта интересов государств-наблюдателей и внешних торговых партнёров. Особенно чувствительными для Узбекистана являются аграрный сектор, текстильная промышленность, пищевая переработка, электротехника, фармацевтика, строительные материалы
и транспортные услуги.
Эти отрасли либо уже ориентированы на рынки ЕАЭС,
либо зависят от сырья, компонентов и логистических маршрутов, связанных с евразийским пространством. Вопрос совместимости национальных систем сертификации, маркировки, фитосанитарного контроля и электронного документооборота становится условием сохранения конкурентоспособности узбекского экспорта,
нежели лишь технической деталью.
Инвестиционное измерение также подтверждает глубину экономической связанности. В Узбекистане действует более 5 тыс. предприятий с капиталом стран ЕАЭС, а инвестиции из государств Союза направляются преимущественно в реальный сектор: энергетику, металлургию, телекоммуникации, логистику, лёгкую промышленность, машиностроение и агропромышленную переработку. Создавая основу для промышленной кооперации,
это требует от Узбекистана более активной политики по локализации производства, повышению добавленной стоимости и недопущению превращения страны исключительно в рынок сбыта или площадку для низкотехнологичной сборки.
Таблица 3. Профиль прямых иностранных инвестиций ЕАЭС в Узбекистане (2025 г.)
Отдельного внимания заслуживает роль Евразийского банка развития и других региональных финансовых механизмов.
Для Узбекистана они могут быть полезны в проектах транспортной инфраструктуры, энергетики, модернизации коммунальных сетей, агропромышленного комплекса и цифровой логистики. Использование таких инструментов должно быть сбалансировано
с сотрудничеством с другими международными финансовыми институтами, чтобы инфраструктурная модернизация не создавала чрезмерной зависимости от одного финансово-институционального контура.
Не менее важным является рынок труда. Для Узбекистана ЕАЭС остаётся значимым пространством трудовой миграции, а денежные переводы трудовых мигрантов продолжают играть важную роль
для домохозяйств и внутреннего потребления. Цифровизация рынка труда ЕАЭС (электронные трудовые договоры, цифровые платформы занятости, биометрические инструменты, электронную регистрацию и обмен данными) напрямую затрагивает интересы граждан Узбекистана.
Такие механизмы могут упростить легальное трудоустройство
и снизить уровень неформальной занятости, но одновременно могут усилить административный контроль и создать новые риски
для мигрантов при отсутствии прозрачных правил защиты их прав.
В этом контексте приобретают внешнеэкономическое значение внутренние реформы Узбекистана. Упрощение налогового администрирования, повышение порога перехода на НДС, цифровизация малого и среднего бизнеса, формализация занятости
и развитие электронных сервисов создают предпосылки для более активного участия узбекских предприятий в трансграничной цифровой торговле.
Бизнес, находящийся в тени, не может полноценно пользоваться цифровой маркировкой, электронными декларациями, платформами электронной коммерции и системами прослеживаемости товаров. Следовательно, внутренняя формализация экономики становится условием внешней конкурентоспособности.
Выводы и рекомендации для Узбекистана. Значение форума для Узбекистана необходимо рассматривать не в логике сближения или дистанцирования от ЕАЭС, а прагматического управления взаимозависимостью. Узбекистану важно участвовать в обсуждении цифровых и регуляторных механизмов ЕАЭС, поскольку они прямо затрагивают экспорт, транзит, сертификацию, аграрную торговлю, логистику и промышленную кооперацию.
В то же время Ташкенту необходимо избегать решений, способных ограничить его многовекторную внешнеэкономическую политику, переговорный процесс по ВТО, сотрудничество с Китаем, Европейским союзом, Турцией, странами Персидского залива
и Южной Азией.
Форум в Астане демонстрирует, что ЕАЭС пытается перейти
от классической модели интеграции, основанной на таможенных процедурах и общих рынках, к цифровой модели. Для Узбекистана
это создаёт возможности снижения торговых барьеров, расширения экспорта, подключения к цифровым транспортным коридорам, развития промышленной кооперации и участия в региональных инфраструктурных проектах.
В практическом плане целесообразно использовать итоги форума для продвижения нескольких направлений:
Во-первых, ускорить работу по устранению технических, санитарных и фитосанитарных барьеров для узбекских товаров;
Во-вторых, проработать подключение к цифровым транспортным коридорам, электронным накладным, навигационным пломбам и системам обмена данными;
В-третьих, расширить промышленную кооперацию в секторах, где Узбекистан уже имеет производственную базу и экспортный потенциал;
В-четвёртых, внимательно изучить опыт цифровой маркировки, госзакупок, аграрных платформ и цифровой статистики, но адаптировать его к национальным интересам;
В-пятых, необходимо использовать статус наблюдателя
для институционального диалога, не принимая на себя обязательств, ограничивающих многовекторную внешнеэкономическую политику.
Ключевая задача состоит не в институциональном углублении участия в ЕАЭС, а в выборочном подключении к тем механизмам, которые дают практический экономический эффект без ограничения стратегической автономии. Такой подход позволит использовать преимущества евразийской связанности, не превращая
её в зависимость от одного интеграционного центра.
* Институт перспективных международных исследований (ИПМИ) не принимает институциональной позиции по каким-либо вопросам; представленные здесь мнения принадлежат автору, или авторам, и не обязательно отражают точку зрения ИПМИ.
